Саша оказалась права: конецъ праздника -- послѣдній день его -- оказался, и самымъ веселымъ. Особенно -- вечеръ. Всѣ, словно, спѣшили наверстать даромъ упущенное время; всякій дѣлалъ, что могъ -- и всѣмъ стало весело...
На ровномъ выгонѣ, какъ разъ за рѣшеткой "краснаго двора", густо заросшей сиренью, которая, какъ обѣщала мнѣ Саша, и правда -- успѣла пышно расцвѣсть и тонкимъ ароматомъ разливалась въ вечернемъ воздухѣ, у круглыхъ качелей, празднично шумѣла "улица", т.-е.-- нарядная толпа крестьянъ... Пѣлись пѣсни, водились хороводы, а весело поскрипывающія качели высоко взмахивали свои нагруженныя людьми люльки...
Увлеченный общимъ примѣромъ, я тоже, какъ-то неожиданно для себя, взломалъ ледъ своей постоянной замкнутости, вмѣшался въ толпу разряженныхъ крестьянскихъ дѣвушекъ, среди которыхъ нашлись у меня и знакомства, и, мало-по-малу, освоился съ ними и чувствовалъ себя легко и непринужденно...
Вечеръ былъ чудный. Тепло; тихо. Перистыя облака запада сверкали, какъ золото; а на востокѣ они слегка розовѣли и -- ближе къ горизонту -- переходили въ мѣдно-красные, лиловые тона и уже густились въ тѣни близкой ночи...
Рокочущій напѣвъ хороводной пѣсни, и грустный, и радостный, вливалъ въ эту картину вечера ту, особенную, свойственную только музыкѣ, объединяющую одухотворенность всего окружающаго, начинающаго жить вдругъ одной, общей жизнью. Пѣсня дрожала на фонѣ зари; заря розовѣла въ пѣснѣ: и то, и другое вливалось къ вамъ въ душу, роилось въ васъ образами, тянуло васъ въ даль, и въ то же время -- жило, трепетало и здѣсь, сбоку: и въ этой рокочущей пѣснѣ., и въ этомъ перистомъ, растянутомъ облачкѣ, и благоухало сиренью, и лучилось изъ глазъ милой вамъ дѣвушки, и задумчиво, грустно смотрѣло съ далекаго неба...
А слова пѣсни... Они жили своей, обособленной жизнью, и надо было сдѣлать напряженіе, чтобы сумѣть понять ихъ и вслушаться въ нихъ...
Вотъ что говорила хороводная пѣсня:
Какъ у насъ на улицѣ
Широко...
Коверъ вьется шелковой,--
Шелковой, расписной,
Бѣлкосивчатыій,
Перевивчатый...
Какъ за тѣмъ за ковромъ
Три стола стоятъ,--
Три точеные
Позлаченые;
А за тѣми столами
Три братца сидятъ,--
Братья родные,
Благородные...
Вы отвлеклись на минутку, вы засмотрѣлись на это смуглое личико, съ большими синими глазами, которые такъ внимательно и строго почему-то глядятъ на васъ изъ-подъ бѣлаго платочка мимо васъ идущей дѣвушки въ хороводѣ (кто это?); вы, шутя, перекинулись словечкомъ съ рыжеволосой, бѣлотѣлой и, какъ вьюнъ, подвижной, статной, смазливой бабенкой -- вашей давней знакомой (не даромъ же она такъ задорно смѣется, сверкая рядами бѣлыхъ зубовъ и обдавая васъ этимъ горячимъ взглядомъ нестрогихъ, карихъ глазокъ...);-- а пѣсня... Ее давно ужъ смѣшила другая:
Во чистомъ полѣ
Студеный колодецъ.
Дѣвки воду носятъ...
Молодыхъ солдатъ поятъ.
Коромысло гнется --
Вода наземь льется...,
Оно гнется --
Гнется и качается:
Переломиться хочетъ...
-- Кто это?-- тихо спросилъ я рыжеволосую бабенку Хрестю, наклоняясь къ ней и указывая ей на дѣвушку въ бѣломъ платочкѣ.
-- Та-то?
-- Да.
-- Грипена-Монашка.
-- Монашка?-- удивился я.
-- Да. Она у насъ тихоня: "воды не замутитъ"... Такъ и прозвали. Аль, приглянулась?
-- Глаза хороши у нея...
-- То-то: глаза! На насъ-то, старухъ, почитай, и не смотрятъ. И не христосуетесь... Христосъ Воскресъ!-- задорно смѣясь и посверкивая зубами, сказала она.
Я усмѣхнулся и, молча, наклонился къ ней...
Она слегка поблѣднѣла и, вся прижимаясь ко мнѣ, поцѣловала меня. Губы ея слегка дрожали...
-- Ну, какъ поживаешь, Хрестя?
-- Помаленьку. "замужемъ побывала; а теперь вотъ -- вдова. Вольньш козакъ...
-- Какъ: давно ужъ?
-- Лѣтъ съ пять ужъ...
-- Что, плохо жилось съ мужемъ?-- спросилъ я, зная, что прошлое Хрести было небезупречно...
-- Всего было! Чего тамъ... Да вотъ... (она прислушалась къ песнѣ).--
Слышите?
...Я старому угожу --
Постелюшку постелю:
Во три ряда камышу,
Во четвертый -- голышу...
Въ головахъ, вмѣсто подушки,
Положу ему гнилушки.
Одѣяло -- борона.,
Спи, сѣдая борода!..
-- Во-во! Самое это и есть....-- и Хрестя, смѣясь и сверкая зубами, юркнула въ хороводъ и утонула въ немъ...
------
Хрестя это -- мѣстная Фрина.
Въ прошломъ моемъ (что дѣлать,-- "изъ пѣсни слова не выкинешь"!) хранится жгучая сценка, связанная съ этой рыжеволосой: грѣшницей. она была первой женщиной къ ногамъ которой я безсильно склонился, подкошенный страстью...
Давно это было...
Мнѣ шелъ шестнадцатый годъ. Я только-что пріѣхалъ въ деревню на лѣтнія каникулы. Я былъ счастливъ. Экзамены были сданы. Впереди было цѣлое лѣто... Стоялъ іюнь мѣсяцъ -- время покоса. И я пропадалъ въ лѣсу цѣлые дни. Не отставая отъ другихъ, я и косилъ, и убиралъ сѣно. Покончивъ съ лѣсомъ, косцы докашивали "по-иржамъ" -- небольшія котловинки. Это были чудные оазисы, въ нѣсколько квадратныхъ саженей (рѣдко-гдѣ въ треть десятины). Они терялись въ высокой, густой ржи, неожиданно вдругъ выступая предъ вами. Сочная, въ-поясъ, трава привольно и густо расла въ нихъ -- и жаль было бросить и не выкосить ихъ. Въ рѣдкомъ изъ этихъ оазисовъ не было -- то задумчиваго кустика, а то и двухъ-трехъ стройныхъ осинъ, съ вѣчно дрожащей гривой ихъ сѣровато-зеленой листвы... Иногда у корней ихъ ютилось небольшое болотце-лужица,-- и оно казалось дырой въ другое, такое же глубокое, такое же бездонное небо...
Такъ вотъ. Вслѣдъ за косцами шли группы крестьянскихъ дѣвушекъ, собирая сырую, только что скошенную траву и унося ее на вилахъ въ назначенныя раньше мѣста -- на межи, которыя были настолько широки, чтобы дать проѣхать съ телѣгой. Я былъ съ дѣвицами. Отыскивая разбросанные, тамъ-и-сямъ, оазисы, мы разбрелись въ разныя стороны. Случилось такъ, что мы съ Хрестей остались вдвоемъ, отставъ это всѣхъ, и задержавшись въ одной изъ такихъ котловинъ. Большую половину ея занимало выступившее изъ своихъ береговъ озерцо (какъ-разъ наканунѣ былъ дождь, и скошенная трава лежала прямо въ водѣ...
-- Вотъ-те разъ! Какъ же быть-то? Надо, видно, какъ-ми-какъ, а -- сбирать...-- пpоговоpила, усмѣхаясь чему-то Хрестя и подобравъ выше колѣнъ свою юбку, не спѣша, стала работать граблями...
А я -- стоялъ и смотрѣлъ...
Рыжеволосые и вообще отличаются бѣлизной своего тѣла; женщины же въ особенности. И вотъ: живой мраморъ этого прекраснаго, гибкаго, вѣчно желаннаго и всегда недоступнаго женскаго тѣла, какъ никогда прежде, заставилъ забиться мое юное сердце...
Христѣ было лѣтъ двадцать. Это (была плотная, статная дѣвушка съ роскошнымъ, цвѣтущимъ тѣломъ. Бѣлыій платокъ скользнулъ съ ея рыжей головки -- и пышные, залитые солнцемъ, волосы ея мерцали, какъ золото. Прилипшая отъ пота рубаха ея откровенно обрисовывала упругую грудь дѣвушки...
Рыжеволосая красавица знала, видимо, всю обаятельность своей наготы -- и, лукаво посматривая на меня, задорно посмѣивалась...
-- Что,-- хороши мои ноги -- а?-- вызывающе говорила она, сверкая зубами, задорная, лукавая и полунагая...
А потомъ...
О, мой Никто! какъ это красиво у Лермонтова:
...Сплетались горячія руки,
Уста прилипали къ устамъ...
О, да,-- это былъ цѣлый угаръ страсти...
И какъ, потомъ, хороши были эти свиданія: въ лѣсу, во ржи, въ саду ночью, разъ даже -- въ крохотной, уютной "пунькѣ" Хрести, на самомъ берегу пруда... Пахло коноплей. Коростели кричали во ржи... И какъ было росно итти по завѣтной тропинкѣ... Таинственно мерцали звѣзды. А въ пруду распѣвали лягушки...
А потомъ... Я, правда, не былъ, выброшенъ "въ глубокомъ ущельѣ Дарьяла", туда -- "гдѣ роется Терекъ во мглѣ"... (да и, гдѣ было взять этотъ Терекъ?),-- нѣтъ, меня просто бросили...
Уста моей рыжеволосой Тамары прилипали къ другимъ устамъ... А я,-- я, съ разбитымъ сердцемъ, уѣхалъ въ гимназію.
Давно это было...
------
-- Пойдемте качаться!-- разбудила меня отъ моихъ воспоминаній Саша.-- Я сейчасъ попробовала было сѣсть одна и -- страшно! Духъ даже захватываетъ... Пойдемте: съ вами я не буду бояться...
Въ бѣломъ кисейномъ платьѣ, опоясанная широкой сиреневой лентой, съ вѣткой сирени у пояса, въ сиреневыхъ туфелькахъ и свѣтло-сиреневыхъ шелковыхъ тонкихъ чулкахъ, Саша и сама вся казалась сорванной вѣткой сирени...
-- А! Фея Сирени... Идемте. И курьезно: мнѣ придется сидѣть не "подъ душистою вѣткой сирени", а -- рядомъ съ этой "душистой вѣткой сирени"...
На качеляхъ и, правда, отъ сильнаго ощущенія высоты, невольно захватывало дыханье... Взлетая вверхъ, люлька, какъ-разъ надъ самымъ валомъ, отбрасывалась сильно назадъ и какъ бы роняла свой грузъ...
И потомъ -- сразу -- мягкое паденіе внизъ... Я, радуясь предлогу, сильно обнялъ Сашу за талію и, прижимая къ себѣ волнующуюся отъ страха дѣвушку, испытывалъ до боли острое наслажденіе -- и этой близости, и этой высоты, и этой картинности, то опускаемаго, то поднимаемаго неба, земли, зеркальнаго плеса рѣки и рокочущаго напѣва хороводной пѣсни, которая вязала все это въ одну нераздѣльную, живущую одной, общей жизнью, картину...