Послѣ Святой, плотничья артель снова стала на работу -- и въ лѣсу опять мелодично "запѣлъ топоръ"... Я люблю постройку до страсти -- и каждый день, уѣзжая утромъ верхомъ въ лѣсъ, къ вечеру только, усталый, голодный, возвращался домой.
Мои отношенія съ артелью плотниковъ давно уже опредѣлились и стали чисто дѣловыми и до нѣкоторой степени даже пріятельскими. Они перестали "присматриваться"; я пересталъ ихъ дичиться. Словомъ: ледъ былъ уже сломанъ... Ихъ, прежде всего, поражала моя, совершенно для нихъ неожиданная, освѣдомленность въ дѣлѣ постройку мои чертежи и, особенно, моя способность, съ помощью карандаша и клочка бумаги, а то и просто, заглянувъ только въ свою записную книжку, дать точный и скорый отвѣтъ о длинѣ стропила, легеля, "бабки" и т. д. Сдѣланные же мною чертежи фасадовъ построекъ въ краскахъ приводили ихъ прямо въ восторгъ. Все это импонировало. И все это, между прочимъ, и было исходной точкой въ зарисовкѣ характера ихъ отношеній ко мнѣ. А тутъ еще инцидентъ съ ихъ рядчикомъ... Случай этотъ сразу насъ сблизилъ. Рядчикъ ихъ смышленый и очень лукавый мужикъ, но незавидный какъ мастеръ, являлся просто "предпринимателемъ", т.-е. совершенно ненужнымъ посредникомъ, вся миссія котораго сводилась только къ тому, что бы мнѣ, заказчику, дать уторопленную, а стало-быть и посредственную работу, а имъ -- урѣзанную заработную плату, оставляя "лишекъ" съ каждаго "топора" въ свою пользу; къ тому же еще -- неаккуратно платя имъ и дурно кормя ихъ. Рядчикъ этотъ эксплоатировалъ насъ "на два фронта". И я сразу рѣшилъ съ нимъ разстаться, оставивъ артель за собой и войдя въ соглашеніе съ каждымъ изъ плотниковъ. Это сразу устранило всѣ ненужныя "тренія" въ сферѣ нашихъ обоюдныхъ отношеній другъ къ другу. Требуя лучшей работы, я уже не наталкивался на то соображеніе, что это бьетъ по карману кого-то. А съ другой стороны, работая дурно,-- это могли теперь дѣлать, развѣ только изъ лѣности. Словомъ: разставшись съ ненужнымъ посредникомъ, для насъ равно стѣснительнымъ и равно убыточнымъ, мы -- и я, и плотники -- сразу вздохнули свободнѣй...
Работа кипѣла.
Сейчасъ рубили амбары, людскія избы и флигель, въ которомъ помѣщалась контора для приказчика и обособленная комната, съ отдѣльнымъ входомъ, для меня -- на случай пріѣзда. Попутно съ этимъ, врывались столбы для скотныхъ дворовъ и, урывками, вязались стропилы риги. Лучшіе топоры стояли по угламъ амбаровъ и флигеля. И то, и другое рубили изъ толстыхъ восмичетвертовыхъ осинъ, стесывая ихъ съ четырехъ сторонъ ("на двѣ скобки" -- какъ говорили плотники),-- послѣ чего получался чудный строительный матеріалъ -- совершенно правильныя бревна, до двадцати аршинъ въ длину, нѣжно бѣлыя, съ розоватыми и зеленоватыми отливами и тонкимъ ароматомъ срубленнаго и уже "болѣлаго" дерева...
-----
Утро.
Я пробираюсь верхомъ по густо заросшей лѣсной дорожкѣ къ хутору. До меня долетаютъ отрывистые удары топоровъ, на которые торопливо отвѣчаетъ эхо; иногда -- серебристый звонъ скользнувшаго полотномъ по бревну топора; а нѣтъ -- длинный, пѣвучій, на что-то, словно, жалующійся звукъ -- ударъ обуха по торцу дерева: то-о-олкъ... вдругъ поплыветъ по лѣсу и тихо замретъ далеко гдѣ-то въ окраинахъ лѣса...
Осины и березы давно уже одѣлись нѣжной листвой и вкрадчиво шелестятъ своими зелеными гривками. А дубы и липы даже,-- тѣ только еще распускаются: на нихъ, словно, наброшена зеленая, узловатая вуалетка, дающая сквозную, прозрачную тѣнь... Птицы щебечутъ. А вверху, когда выѣзжаешь на открытое мѣсто лѣсной поляны, видно: по синему небу тихо ползутъ бѣлоснѣжныя глыбы облаковъ, лѣниво, снотворно растягиваясь, заходя одно за другое и неуклюже вытягивая косматыя, бѣлыя лапы...
И, притаившись, какъ-то, въ самомъ себѣ, исподтишка, наблюдаешь за всѣмъ этимъ; и кажется, что вотъ-вотъ что-то такое вдругъ, сразу, поймешь и узнаешь (подсмотришь случайно) -- и, разъ навсегда, успокоишься, занявъ свое мѣсто въ этой простой и величавой картинѣ...
Разрозненный стукъ топоровъ становился слышнѣй и слышнѣй, доносились людскіе голоса -- отдѣльные выкрики -- смѣхъ... И скоро, сквозь сѣтку зелени, мелькнули бѣлые срубы...
Привязавъ лошадь въ тѣни, я пошелъ къ плотникамъ.
-- Здравствуйте!
Послышался гулъ привѣтствій...
-- Запоздали маленечко, Валентинъ Миколаичъ!-- упрекнулъ меня плотникъ Игнатъ, молодой, смуглый, вылитый, словно, изъ темной бронзы, парень.-- Штрафишку бы надо было назначить съ васъ... А то, знаете, безъ острастки, вы такъ-то, день за день,-- отлынивать станете. А мы бъ этотъ штрафъ "замочили бъ" сейчасъ. А то, вонъ, "бородка"-то наша, Антипъ, соскучился больно сегодня...
Взрывъ смѣха артели покрылъ слова Игната...
-- Бреши больше!-- прорычалъ басомъ Антипъ, бородатый, огромный, плечистый мужикъ, съ добродушнымъ лицомъ силача-атлета, по возрасту -- старшій въ артели.
Онъ былъ постояннымъ предметомъ шутокъ Игната.
-- Чего тамъ: "бреши"! Дай-ка вотъ -- Валентинъ Миколаичъ провѣритъ углы...
Снова взрывъ смѣха...
-- Что, развѣ. опять вышла "промашка"?-- спросилъ я Антипа, начиная провѣрку съ него.
-- Нѣ... Развѣ, его вы не знаете? Его на брехню взять...
Провѣрка угловъ -- это былъ вопросъ щекотливый. За лучшій "уголъ"и за два, слѣдующихъ за нимъ по достоинству, назначены были преміи. Соревновали всѣ. Это былъ вопросъ самолюбія. Достоинство угла, помимо другихъ техническихъ тонкостей, опредѣлялось правильностью вертикальнаго завѣса и отсутствіемъ прорубовъ ("подзеловъ" -- какъ говорили плотники). У Геркулеса-Антипа "подзелы" эти встрѣчались частенько, и онъ ихъ такъ искусно маскировала что трудно было замѣтитъ.
Вотъ, и сейчасъ: осмотрѣвъ его "уголъ", я не сразу замѣтилъ ловко вдѣланный клинушекъ...
-- А это что?
-- Гдѣ?-- хитрилъ бородачъ.
-- А вотъ. Позвольте-ка мнѣ долото...-- и, по мѣрѣ того, какъ "клинушекъ" обнаруживался все больше и больше, лицо Антипа расплывалось все шире, и шире въ улыбку...
Ловить его на этихъ задѣлкахъ -- давно уже стало удовольствіемъ цѣлой артели.
-- Вѣдь, вотъ, право... Зазрили, таки... Вѣдь, какъ было, братцы, притрафилъ!
Общій смѣхъ покрылъ его фразу.
-- Ужъ вы, видно, съ него на этотъ разъ не ищите,-- вступился Игнатъ.--
Сегодня съ него и искать грѣхъ...
-- Что такъ?
-- Да, вѣдь, нынче у насъ -- что? Полидельникъ...
-- Ну, и -- что же?
-- Какъ: что? А вчера, стало-быть, воскресеніе было. Ну... магарычъ вашъ распили. Не достало рубля -- мы свой присмалили. Зашиблись маленечко... А тутъ -- куфарка эта, пусто ей будь...
-- Бреши больше... Чортъ!-- огрызнулся Антипъ.
-- Петрачка-то еще нашего нѣтъ,-- невозмутимо продолжалъ Игнатъ.-- Онъ, сказываютъ, тамъ насчетъ свадьбишки ютится: дѣвку какую-то сватаетъ. Ну, а Пелагея-то наша на вдовьемъ положеніи сейчасъ... "Бородка это вчера и прицѣпись къ ней... Богъ ихъ тамъ знаетъ; видѣть -- не видѣлъ; а только дѣло не чисто... Пришли на работу -- всѣ видимъ: скучаетъ... А тутъ -- и она, прахъ ее побери, пришла на дружка глазкомъ глянуть (вотъ -- только, какъ вамъ пріѣхать...). Затѣила: щепу собирать, будто... Ну, а онъ-то, извѣстно, манится: нѣтъ, нѣтъ, и глянетъ... Разъ -- на топоръ, разъ -- на бабу. Ну, и вышла промашка. Хоть бы на васъ доведись... Бабы эти, знаете? Святые, скажемъ, угодники (не "бородкѣ" чета!), и тѣ, сказываютъ, часомъ, примахивали... Стало, тоже -- на эту ножку хромали! А съ нашей "бородки" и искать нечего: падокъ на эти дѣла, старичокъ, Христосъ съ нимъ...
Артель надрывалась отъ смѣха...
-- А что, Антипъ, можетъ быть и правда -- грѣхъ вышелъ?
-- Нѣ... Вотъ пуще: невидаль! Нашли кому вѣрить... Съ утра самаго,-- добродушно усмѣхнулся онъ:-- присталъ, и присталъ съ этимъ, чортъ!
Игнатъ въ это время, стараясь достать какой-то инструментъ, сдѣлалъ неосторожное движеніе -- и едва не сорвался съ подмостокъ...
-- Во-во!-- не утерпѣлъ и укололъ Антипъ:-- грѣхъ, видно, путаетъ.
Летать, что ли, учишься?
-- Летать-то, я милый человѣкъ, давишь умѣю -- садиться наземь не выучился. Вотъ въ чемъ причина...-- спокойно парировалъ Игнатъ, продолжая работать...
Балагуръ-парень за словомъ въ карманъ не лазилъ.
-----
Продолжая осмотръ работы и переходя отъ ""топора" къ "топору", я дѣлалъ нужныя указанія, и каждый разъ не могъ не отмѣтить, какъ характеръ каждаго изъ нихъ невольно сквозилъ и въ работѣ. Всѣ они рубили углы, но уголъ каждаго изъ нихъ далеко не всегда бывалъ похожъ на уголь другого; и тѣмъ меньше похожъ, чѣмъ меньше бывали похожи и личности. У людей съ пониженной индивидуальностью, т.-е. вполнѣ ординарныхъ, такъ же шаблонна и такъ же ординарна была и работа,-- она лишена была стиля...
У балагура-Игната, который не лазилъ за словомъ въ карманъ, и который и вообще легко и смѣючись относился къ жизни,-- такъ же легко и свободно, словно посмѣиваясь, ложился и острый топоръ на бревно, быстро формуя его и опереживая всегда въ работѣ другихъ. И все потому, что руководящій Игнатомъ принципъ "сойдетъ!" не тормозилъ его дѣла, Не красиво, но точно, но быстро и "клейно" рубился уголъ Игната. И если бывало нужно сдѣлать что-нибудь быстро,-- въ такія минуты всегда обращались къ Игнату.
Огромный ("не въ подъемъ", какъ говорили плотники) топоръ Геркулеса Антипа не даромъ дѣлалъ "подзелы",-- онъ былъ слишкомъ тяжелъ, а держащая его волосатая лапа-рука -- слишкомъ сильна, чтобы знать чувство мѣры. Вотъ, если нужнымъ бывало поднять что, сдвинуть съ мѣста, нагнести, попридержать, словомъ -- проявить лошадиную силу,-- тогда обращались къ нему: "Эй! ты, бородка!" И "бородка" шла: поднимала, сдвигала, нагнетала, попридерживала...
-- Разъ -- что... (разсказывалъ, какъ-то, мнѣ тотъ же Игнатъ про эту "бородку").-- Работали мы на крупчаткѣ. Да. Поднимали, стало быть, на верхній этажъ балки: брусья, аршинъ по 15-ти. Половъ еще не было; а такъ -- набросали досокъ, штукъ по пяти, по шести; а тамъ -- козлы; а на козлы -- опять козлы... Городня! А рядчикъ, шалай, не расшилъ ихъ, какъ слѣдуетъ... Да,-- лѣземъ мы, тянемъ... А подъ ногами -- голова альни кружится... Знаете: пять этажей! Я-то съ этой, скажемъ, стороны былъ; а Антипъ съ ребятами -- съ той. Взвалили, это, мы, на плечи, стали собить.-- въ гнѣздо ее класть, а подъ ними и пойди, стало быть, козлы... Въ глазахъ альни потемнѣло... Сами знаете: смерть! Ребята одинъ за однимъ, какъ посыпали внизъ, на помостъ... Что жъ вы думаете? Одинъ онъ не сробѣлъ -- не кинулъ! Сгорбатился весь, посѣнѣлъ ажъ съ натуги, а -- некинулъ... А сробѣй онъ -- сколько бъ народу погадилъ... Страсть! Надсадился съ тѣхъ поръ. Силенъ-силенъ, а не то ужъ... Спина, жалуется, ломитъ....
...Да: удивительная эта "бородка" фигура была очень эффектная.
Ближайшій его сосѣдъ по углу, Иванъ Кательяновъ, красноглазый и вкрадчивый парень, былъ по натурѣ сухимъ и практичнымъ. Онъ былъ "счетчикъ" артели и какъ никто, помнилъ рабочіе дни и "прогулы". И туже точность цифръ онъ вносилъ и въ работу. Уголъ его, по завѣсу, былъ самымъ вѣрнымъ. И ему, какъ это всѣ и предвидѣли, должна была быть присужденной и первая премія.
Слѣдующій за нимъ, коренастый и плотный Никифоръ, сразу обнаруживалъ организаторскія способности. Пощипывая небольшую, темную бородку, онъ быстро усваивалъ весь механизмъ дѣла, зналъ -- что и за чѣмъ надо дѣлать, предвидѣлъ впередъ, какое бревно и куда будетъ нужно, т.-е. созерцалъ вещи въ ихъ логической послѣдовательности. Я сразу отмѣтилъ въ немъ эту черту и, отпустивъ рядчика, поставилъ его "старшимъ" въ артели.
Но, кто больше всѣхъ приковывалъ къ себѣ мое вниманіе, кто больше всѣхъ тянулъ къ себѣ, такъ это -- Касьянъ. Худой, русенькій мужичонко, не первой уже молодости, съ впалой грудью, "не дуракъ выпить",-- онъ
былъ артистъ и художникъ въ душѣ: любилъ синеву неба, шорохъ лѣса, пожаръ зари, любилъ пѣсню, любилъ, подъ веселую руку, отколоть и колѣнце -- отодрать трепака и пройтись вприсядку... Вообще, это была натура размашистая и раскидистая. И ту же художественность и красочность своей натуры онъ внесъ и въ работу...
Осмотрѣвъ все, сдѣлавъ нужныя указанія и отвѣтивъ на рядъ назрѣвшихъ за время моего отсутствія запросовъ: что? гдѣ? и, какъ? я, обыкновенно, присаживался къ Касьяну и цѣлыми часами сидѣлъ и любовался имъ. "Уголъ" его, при самомъ началѣ, настолько кричалъ и выдѣлялся среди всѣхъ остальныхъ, что мнѣ было жаль тратить его на эту работу -- и я поставилъ его на "выдѣлку": онъ дѣлалъ дверныя и оконныя притолки, колонны и парапеты крылецъ, заготавливалъ матеріалы фронтоновъ. Словомъ: былъ тамъ, гдѣ нуженъ былъ вкусъ и изящество...
-- Вамъ бы, Касьянъ, столяромъ быть,-- сказалъ я, любуясь красивой законченностью линій его работы.
-- Мало бы чего! Знаете: нашъ братъ -- "гдѣ родился, тамъ и годился". У меня вонъ, сынишка -- такой продувной, стервенокъ,-- страсть! Его бы, скажемъ, въ школу отдать, а онъ у меня "подъ овецъ" закабаленъ. Зимой нашъ братъ, плотникъ, безъ дѣла, а "зубы на полку". А они, черти, ѣсть просятъ...
-- И выпить, тоже,-- вставилъ Игнатъ.
-- Само собой. Ну, и вали "въ хвостъ и въ гриву"... Иной разъ дойдетъ -- прямо хоть жену въ извозъ отдавай!
-- Ну,-- отозвался Игнатъ:-- на твоей, милый человѣкъ, далеко не
уйдешь: самъ больно заѣздилъ...
-- Отъ скуки, братецъ. Самъ знаешь: зимой -- чѣмъ больше заняться?
Отъ скуки... Ты говоришь; моя баба,-- ты бъ поглядѣлъ на Антипову! Была жъ она худа, была жъ она жилиста... Чисто -- печеная...
-- Нашелъ на кого солгаться! Въ человѣкѣ пудовъ отъ восьми вѣсу. Онъ одной бородой бабу придушитъ. Какъ пришелъ, да дорвался -- ни крестомъ, ни молитвой... Отъ него, сказываютъ, баба палкой отмахивается...
-- Бреши больше!-- невозмутимо хрипитъ тотъ.-- Ты, братъ, добрешешься, пока голову сломишь...
-- Вотъ пуще!-- отозвался тотъ.-- На нашемъ, братецъ ты мой, дѣлѣ? это -- какъ пить дать. Помнишь, Ильичъ? (Онъ обращался къ Касьяну.) -- Какъ на мельницѣ балки мели:-- а?
-- Во-во! Если бъ не ты -- поминай бы Касьяна, какъ звали,!
-- О чемъ это вы?-- заинтересовался я.
-- Да тоже вотъ...-- началъ Игнатъ, небрежно втыкая топоръ и присаживаясь на уголъ.-- Дай закурить, видно... Тоже вотъ, на той же самой крупчаткѣ, гдѣ съ нашей "бородкой" (помните, я вамъ разсказывалъ?) оказія случилась... Да. Такъ, тамъ -- это... Положили мы, стало быть, балки. А половъ опять еще нѣтъ. Только, что начинать класть ихъ -- глядь -- хозяинъ пріѣхалъ. Осмотрѣлъ работу -- туда-сюда -- магарычъ намъ... А наутро, стало быть, праздникъ пришелся -- Петровъ день, онъ и подкатись къ намъ: "Такъ и такъ, молъ, ребятки... Вотъ, четвертной вамъ, выпейте, и уважьте: на мельницѣ балки обместь, дескать, надо"...-- Ну, видимъ мы: на умѣ у купца недоброе -- мельницу обновить затѣваетъ...
-- То-есть, какъ это: "обновить"?
-- Развѣ, не знаете? У нихъ, у купцовъ, это -- первое дѣло. По старинѣ еще это ведется. Новая постройка -- такъ надо, чтобъ кто-нибудь померъ.
На его, стало быть, голову и постройка "опочтуется"... А нѣтъ, за хозяиномъ дѣло. Они и опасаются.
-- Такъ неужели жъ, и теперь еще въ это вѣрятъ?
-- Да, вѣдь, конечно, какъ кто. А только, знаете...-- конфузливо поморщился Игнатъ, почесывая въ затылкѣ:-- приходится такъ. Какъ новая постройка, такъ, кто ни кто, а--помретъ...
Я оглянулся кругомъ -- и лица всѣхъ безъ словъ говорили мнѣ: "да -- это вѣрно".
-- Ну, и что же, случилось что?
-- Случиться-то -- случилось, да...
-- Богъ, видно, помиловалъ,-- не утерпѣлъ и вступился Касьянъ. Со мной это вышло. Стали, это сметать мы, идемъ по балкамъ съ метелками -- шмыгъ, шмыгъ... Знаете: пять этажей -- дѣло не шуточное. За дѣломъ-то оно, будто, и легче, а все же... Глянешь-глянешь внизъ, нехорошо. А тутъ и мыслишки эти въ головѣ шевелятся: и праздникъ, скажемъ,-- работать, будто, не на-руку (старики, сказываютъ, грѣхъ); и купецъ этотъ, провались онъ изъ головы не выходитъ. Вѣдь, Богъ его знаетъ: правда ли, нѣтъ ли, а думать думается. Да. Шелъ, шелъ я -- глядь: и задурнило, задурнило меня... "что, такъ-то, скажете? Выйдетъ же грѣхъ! То -- и на церквахъ приходилось, работала и ничего; а тутъ вотъ -- и на-поди... Задурнило, задурнило, и въ лицѣ, захолодило, и ноги ослабли... Я -- задомъ, я -- задомъ: къ стѣнѣ наровлю это... И не помню ужъ, глядь -- Игнатъ... И какъ онъ къ стѣнѣ притулилъ меня, Богъ его знаетъ! Не помню: затмился...
-- Притулилъ! Не урони ты метелку, и въ умъ бы не вклюнyлось,-- пояснилъ тотъ.-- Вижу: метелка чья-то мотнулась... Глядь: а онъ ужъ безъ памяти -- шать, шать... Я къ нему! Охватилъ, да -- къ стѣнѣ его... Желтый, какъ глина...
-- И что, братцы, скажете...-- раздумчиво отозвался Касьянъ.-- Сколько разъ во снѣ это видѣлъ: иду, это,мету, будто... А падать, и во снѣ ни разу не падалъ. А такъ: засплю -- и шабашъ...
-- Ну, и что же купецъ, хозяинъ этой мельницы? Что онъ, живъ? Или самъ "обновилъ" ее?
-- Живъ. И по сейчасъ народъ грабитъ,-- отозвался Игнатъ.-- А вотъ, дочь его -- молоденькая барышня, та померла тѣмъ же годомъ. Отъ чахотки, сказываютъ. Ужъ онъ ее -- что-что: и дома лечилъ, и на теплыя воды возилъ ее -- нѣтъ! Истаяла и померла. Стало быть, такъ ужъ положено...
И какъ ни старался я ихъ разувѣрить -- они только отмалчивались, но оставались увѣренными въ томъ, что смутно жило въ нихъ, какъ отголосокъ далекой, изжитой правды...
-----
...Вотъ, онъ ядъ этой мистики...-- думалось мнѣ. И это еще въ области суевѣрія,-- въ области мрачной, правда, но все же, болѣи-минѣи, поэтичной, гдѣ человѣкъ и боится и замираетъ отъ страха, но въ то же время и наслаждается этимъ страхомъ, и, какъ художникъ, любуется мрачнымъ паѳосомъ своихъ, подчасъ и дѣйствительно ужасныхъ, вымысловъ. И вотъ, именно этотъ-то элементъ красоты, мало-по-малу, и гнетъ кривую этой орбиты въ иныя, чуждыя мистики, сферы... Не то въ области чисто религіозныхъ переживаній. Тамъ ядъ этой мистики безнадежно и разъ навсегда отравляетъ душу человѣка, задушивая въ немъ все живое, и, какъ вампиръ -- выпиваетъ кровь его мозга; онъ фанатизируетъ его химерами неба и отрываетъ отъ земли и земного... Да: тамъ полновластно царятъ страшные выходцы азіатскихъ гробовъ, міазмы которыхъ изъ своего "далека" все еще отравляютъ насъ...