-- Да!-- вспомнила вдругъ Зина, вечеромъ того же дня, стоя передъ трюмо въ прелестномъ ночномъ туалетѣ -- въ бѣломъ капотѣ, изъ-подъ котораго кокетливо выглядывали крохотныя ножки (она убирала на ночь свои пышные, черные волосы, заплетая ихъ въ толстую косу).-- Да! я и забыла... Я безъ тебя разучила сегодня романсъ Бома -- "Тиха, какъ ночь". Знаешь?
-- Нѣтъ.
-- Хочешь -- спою?
-- Ну, можно ли спрашивать! Конечно. Я никогда не устану слушать тебя... И кстати: разъ ужъ ты будешь пѣть -- спой мнѣ и сцену съ письмомъ изъ "Онѣгина". А ты -- къ слову сказать -- въ этомъ миломъ костюмѣ такъ и похожа на Таню...
-- Да? Съ удовольствіемъ, милый! Идемъ...
-- О, нѣтъ! Я отнесу тебя...
Она граціозно-шаловливо потянулась ко мнѣ, и -- когда я приподнялъ ее -- обняла мою шею руками, тихонько напѣвая мнѣ:--
Пускай погибну я... Но прежде
Я въ ослѣпительной надеждѣ
Блаженство томное зову,
Я нѣгу жизни узнаю...
-- Съ чего же начинаемъ мы?-- спросила она, гибко выскальзывая у меня изъ рукъ...
-- Какъ хочешь.
-- Съ романса? Нѣтъ. Это будетъ ломать впечатлѣніе. Сначала -- письмо...
Она на минуту притихла и сосредоточилась... Лицо ея стало серьезнымъ и строгимъ, и на немъ легло то особенное выраженіе артиста-художника, "вострепенувшаяся" душа котораго восприняла уже въ себя "божественный глаголъ" иного міра...
Она поправила ноты -- и прекрасныя руки ея привычно легли на клавиши... Да,-- это была Таня... милая, любящая, дѣтски-наивная и беззавѣтно-довѣрчивая дѣвушка, въ бѣломъ ночномъ туалетѣ, широкія складки котораго свободно драпировали ея дѣвственную фигуру, и съ темной косой за плечами...
...Я къ вамъ пишу -- чего же болѣ?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, въ вашей волѣ
Меня презрѣньемъ наказать...
...Но, за что же, милая? За что наказать-то? За эту воркующую тайну влюбленной горлицы? За это? Но, вѣдь, безъ слезъ умиленія ее и слышать нельзя! Ей равнодушно могъ внимать развѣ только Онѣгинъ, который, какъ и всякій истинно-свѣтскій человѣкъ, то-есть, воспитанный въ лакейскихъ "порочнаго дворца царей", давно уже утратилъ непосредственную чистоту и свѣжесть чувства (не даромъ же потомъ онъ и преклонился передъ дамой "въ малиновомъ беретѣ"!),-- его, какъ и всякаго лакея, въ душѣ, могла покорить и очаровать "обстановка" богатаго барскаго дома, но только не ты моя прелесть! Да ты никогда и не была тамъ (настаиваю на этомъ!): тебя оболгалъ Пyыкинъ, который непростительно забылъ даже письмо твое,-- а одно уже оно исключало всякую возможность стать запродавать
...Зачѣмъ вы посѣтили насъ?
Въ глуши забытаго селенья
Я никогда не знала бъ васъ,
Не знала бъ горькаго мученья.
Души неопытной волненья
Смиривъ со временемъ (какъ знать?),
По сердцу я нашла бы друга,
Была бы вѣрная супруга
И добродѣтельная мать.
Другой!.. Нѣтъ, никому на свѣтѣ
Не отдала бы сердца я!..
...Вотъ! И въ этихъ чистыхъ и честныхъ словахъ -- вся Таня... Дама же "въ малиновомъ беретѣ" (которая и потрясла лакейскую душу Онѣгина) -- она клевета на Таню. Все это -- отрыжка камергерскаго творчества, въ которомъ ничуть неповинна эта чистая дѣвушка;-- написавъ свое чудное письмо, она сошла со страницъ романа и уступила мѣсто дамѣ "въ малиновомъ беретѣ", которая и торгуетъ собой "по сходной цѣнѣ"...
...И прочь эту грязь! Она оскорбляетъ собой и образъ Тани, и образъ той, которая ее замѣщаетъ сейчасъ,-- образъ другой, моей Тани... Чудное видѣніе! Я умиленно, сквозь слезы смотрѣлъ на эту картину -- и робкое чувство сознанія возможности потерять эту дѣвушку, съ темной косой и бархатистыми глазами,-- мысль эта ознобомъ сжимала мнѣ грудь...
А дѣвушка эта пѣла -- и въ словахъ ея пѣсни таился укоръ:--
Тиха, какъ ночь,
Глубока, какъ море,
Быть бы должна
Любовь твоя...
О, еслибъ ты такъ же любилъ,--
Стала-бъ навѣкъ я твоей...
Жарче огня,
Тверда, какъ скала,
Быть бы должна
Любовь твоя...
...Но, развѣ жъ я не такъ и люблю ее! И развѣ она не "навѣкъ" моя?-- стонала во мнѣ сосущая мысль.-- Но, вѣдь, я безконечно люблю ее, и никому и ни за что не уступлю ее!-- дыбилась во мнѣ гордая мысль...
-- Не правда ли, какъ хорошо это?-- спросила Зина, окончивъ романсъ и -- обернулась ко мнѣ...
-- Да. Но только ты никогда мнѣ его больше не пой! Я изъ твоихъ устъ не хочу его слышать... Условный смыслъ этихъ словъ гнететъ и давитъ меня! Я слишкомъ много и сильно люблю тебя, Зина!-- говорилъ я, обнимая колѣна удивленно стоящей передо мною дѣвушки, съ темной косой и бархатистыми, чудными глазами...
И какъ она старалась потомъ успокоить меня! Сколько теплыхъ и ласковыхъ словъ мнѣ сказала! Какъ цѣловала меня! И какъ потомъ, успокоенный, я сладко уснулъ на груди моей Зины...