А часъ спустя, покачиваясь на мягкихъ подушкахъ покойной коляски, которая, рокоча колесами и похрускивая рессорами, быстро катилась проселкомъ, между желтѣющихъ нивъ ржи, мы были далеко уже, по дорогѣ къ городу... Тамъ и сямъ, зелеными пятнами, темнѣли одинокіе кустики. А ярко-красныя колючія "татарки", на золотомъ фонѣ ржи, казались брызгами крови... Иногда равнина закатывалась въ синѣющую даль -- и звала, и тянула къ себѣ... И въ синевѣ этой, въ заманчивыхъ формахъ и положеніяхъ, рисовались милые сердцу образы женщинъ... А молчаніе и грустная дума безбрежной равнины, ея бездорожье, и эта тайна синѣющей дали,-- все это вздохомъ ложилось на грудь...
-- Не правда ли,-- обратился я къ Сагину:-- какую рыдающую и грызущую сердце грусть навѣваетъ эта равнина? Она васъ засасываетъ, тянетъ къ себѣ, давитъ васъ своимъ бездорожьемъ и очаровываетъ своими синѣющими далями... Вѣдь, только житель равнины и можетъ такъ грустно пѣть, напримѣръ, какъ поетъ русскій человѣкъ, затерянный въ этомъ пространствѣ; такъ мыслить, какъ онъ -- коллективистъ въ мечтѣ и индивидуалистъ поневолѣ;-- и -- особенно -- такъ беззавѣтно любить свою милую, которая для него вѣчно далекая и мало доступная ("не дойти до нея, не докликаться"). И оттого-то такая рыдающая и такая постоянная тоска по ней... Русскій человѣкъ -- бродяга, то-есть -- Вѣчный Жидъ своей безбрежной равнины. Онъ -- вѣчно одинокая и вѣчно тоскующая личность: о счастьѣ, которое для него всегда далеко -- вонъ, тамъ, въ этой манящей, синѣющей дали; о милой которую отняла у него эта пустыня; о чeлoвѣкѣ-брате, который разъединенъ и разбросанъ, и котораго никогда-то ему не собрать, не объединить и не толкнуть къ одной общей цѣли... разложите вы тоскующую думу русскаго человѣка -- и въ концѣ-концовъ вы непремѣнно получите, въ той или иной формѣ борьбу съ пространствомъ... Давитъ оно и гнететъ одиночествомъ. А другъ, братъ, милая и само счастье -- все это утонуло въ синѣющей дали...
-- Да...-- не сразу отвѣтилъ Сагинъ.-- И все это -- только красная сказка синѣющей дали. Все это -- фата-моpгана, которая тянетъ, зоветъ и, въ конце-концoвъ, развѣ только красиво солжетъ намъ... И всѣ мы -- знаете, просто матеріалъ случая, который собственно говоря, и есть основной принципъ всякаго существованія. Все остальное -- "слова, слова и слова"... Конечно:
Словами диспуты ведутся,
Изъ словъ системы создаются...
-- Кто же не знаетъ этого? Но, вѣдь, это только внѣшній декорумъ нашей жизни... Фактъ остается фактомъ. Иногда, вѣдь, и грязное, нечистоплотное пятно на стѣнѣ, издалека, намъ кажется милымъ и поэтичнымъ образомъ; но стоить только разъ подойти -- чтобы разъ и навсегда узнать горькую правду... (Онъ помолчалъ.) -- Дарвина, помнится, упрекали, между прочимъ, и въ томъ, что онъ, за неимѣніемъ, дескать, данныхъ, отводитъ слишкомъ большое мѣсто для случая. А это, дескать, ненаучно! Печальное недоразумѣніе... Но, вѣдь, именно этотъ-то, гонимый всѣми, случай,-- онъ-то и есть фундаментъ и база всего. И Дарвинъ, какъ и всякій изслѣдователь, если и грѣшитъ чѣмъ въ указанномъ направленіи, то развѣ только тѣмъ, что слишкомъ. мало отводитъ мѣста для случая, стараясь все втиснуть въ закономѣрность и цѣлесообразность... И я думаю, что неудача очень и очень многихъ изслѣдованій, въ большинствѣ случаевъ, объясняется, между прочимъ, и тѣмъ, что мы не хотимъ понять всеобъемлющей роли случая, который, повторяю, и есть основная посылка всего. Фаталистическія ученія имѣютъ вообще громадный смыслъ. Право. Чѣмъ больше я всматриваюсь въ исторію жизни людскихъ массъ, то-есть -- цѣлыхъ народовъ, и въ исторію жизни отдѣльной личности, тѣмъ болѣе и болѣе убѣждаюсь въ томъ, что случай, который мы рядимъ въ костюмъ полишинеля, гостепріимно отворяя ему двери водевиля,-- наоборотъ, занимаетъ вездѣ царственное мѣсто -- и, незримо, царитъ въ нашей жизни... Остроумно и весело, вѣроломно и глупо этотъ Шутъ-Богъ правитъ міромъ. Иногда онъ нарушаетъ инкогнито, снимаетъ развязно маску -- и мы говоримъ всѣ:-- "Смотрите! Отъ какихъ пустяковъ все зависѣло.!" -- Въ большинствѣ же случаевъ, мы громоздимъ массу остроумныхъ догадокъ, проявляемъ цѣлый ворохъ учености, чтобы, такъ или иначе, обосновать то, или иное явленіе, принципъ котораго сбоку -- тутъ же, у насъ подъ ногами... Возьмемъ двѣ-три иллюстраціи. Вотъ, напримѣръ, ну хотя бы -- битва подъ Ватерлоо. Извѣстно: она была проиграна Наполеономъ потому только, что какой-то тамъ мальчуганъ-пастухъ указалъ адьютанту Блюхера -- Бюлову, гдѣ и какъ надо было пройти, минуя сорванную ливнемъ плотину, въ бродъ... Отрядъ Блюхера пришелъ во-время -- и Наполеонъ закончилъ свою карьеру на островѣ св. Елены. Снилось ли когда этому геніальному чудаку, что ему придется спасовать передъ рукой этого маленькаго Давида, и что ручонка этого мальчугана допишетъ послѣднюю страницу его славы? А, между тѣмъ, это такъ и случилось. И мало того. Представьте вы себѣ грандіозную картину напряженія цѣлой Европы -- сотни тысячъ затраченныхъ жизней, работы дипломатовъ, ученыхъ, потраченные милліоны, участіе и самого Наполеона,-- и все это зависѣло отъ маленькой, грязной ручонки, которая свободно и не напрягаясь погнула исторію цѣлаго континента въ другую сторону... Да и самъ Наполеонъ! Откуда онъ? Какой-то тамъ корсиканецъ -- Карлъ-Маріа Буонапарте заглядѣлся на глазки, а можетъ быть и на граціозную ножку невѣдомой міру дѣвочки -- Летиціи Рамолино -- и въ результатѣ: рожденіе маленькаго недоноска, который потомъ сталъ центральной фигурой исторіи цѣлаго столѣтія... А въ другомъ уголкѣ Европы, немножко раньше, какой-то тамъ мясникъ ѣхалъ куда-то (купить, можетъ быть, воловъ), и по дорогѣ, остановился (напоить, можетъ быть, лошадей); и дѣвушка, которую онъ, случайно, увидѣлъ, подняла, можетъ быть, выше, чѣмъ слѣдуетъ, краешекъ платья, и показала ему кусочекъ полной икры -- и мясникъ завожделѣлъ... Слушайте! Слушайте! Обнажите ваши головы! Это имѣло результатомъ рожденіе Вилліама Шекспира!... Да и зачѣмъ намъ далеко тянуться за примѣрами! Вы вдумайтесь внимательно въ каждый шагъ вашей жизни -- и вы непремѣнно усмотрите въ каждомъ изъ нихъ простой итогъ вздорныхъ и мелочныхъ причинъ, которыя, между тѣмъ, несмотря на всю ихъ мизерность, капризно гнутъ и ломаютъ всю вашу жизнь. И вы, не только, что считаться съ ними, но даже и престо принять во вниманіе ихъ не можете всячески: онѣ разбросаны въ пространствѣ и времени, онѣ у васъ подъ ногами, вверху, кругомъ и внутри васъ, онѣ еще не родились, или еще только вылущиваются изъ своей скорлупы, онѣ кишатъ, родятся и мрутъ въ неизмѣримыхъ количествахъ... И все же -- вы, не больше, не меньше, какъ послушная маріонетка въ рукахъ этихъ неуловимыхъ пигмеевъ -- силы, которыя и декретируютъ всѣ ваши поступки. Онѣ -- краеугольный камень всей вашей жизни. Не даромъ же въ умной Элладѣ фатумъ довлѣлъ и надъ Олимпомъ даже. Геніи Грек" заставилъ смириться и Бога передъ властью и мощью судьбу рока, т.-е.-- попросту -- Случая. Вы вотъ завтра, или пocлѣ-зaвтpа, станете передъ дуломъ револьвера. Вы, можетъ бытъ будете и убиты даже (чего бы я такъ не желалъ) -- и, посмотрите, какая масса мелкихъ причинъ обусловливаетъ этотъ шагъ вашей жизни! Для этого надо было вамъ встрѣтится! и познакомиться съ Зинаидой Аркадьевной (а это -- результатъ сотенъ и тысячъ причинъ!); влюбиться въ нее (ну это, положимъ легко было сдѣлать!); надо было съ ней; познакомиться и Линицкому; надо было Костычову прочесть въ газетѣ приглашеніе вашего земства, попасть имeнно на этотъ номеръ газеты и обратить вниманіе на это именно объявленіе, чтобы пріѣхать сюда. И т. д., и т. д. Вы помните, какъ вы въ первый разъ встрѣтились съ Зинаидой Аркадьевной?
-- Какъ же! Помню. Знакомая курсистка просила меня достать ей билетъ въ оперу. Я обѣщалъ -- и поѣхалъ въ театръ. Въ кассѣ оставался послѣдній билетъ -- и, пріѣзжай я немножко позднѣе, я бы вернулся ни съ чѣмъ. И даже нѣтъ! Этого мало. Когда я подъѣзжалъ уже къ театру, меня обогналъ какой-то господинъ на болѣе быстромъ извозчикѣ Онъ тоже ѣхалъ къ театру, и -- какъ я потомъ (то-есть сейчасъ же) узналъ -- за билетомъ... расплачиваясь съ извозчикомъ онъ уронилъ деньги, и пока онъ возился и подбиралъ ихъ -- я успѣлъ подъѣхать, соскочить съ экипажа и раньше него подойти къ кассѣ. И, такимъ образомъ, билетъ этотъ достался мнѣ. Онъ, помню, ворчалъ... И вотъ -- съ этимъ, случайно добытымъ, билетомъ я и поѣхалъ къ курсисткѣ. Тамъ я и встрѣтился съ Зиной. Онѣ были знакомы. И я сразу почувствовалъ всю обаятельность этой стройной и граціозной дѣвушки. Я засмотрѣлся въ ея глаза, заслушался ея голоса... Съ тѣхъ поръ мы и стали знакомы. И, мало-по-малу, она совсѣмъ полонила меня...
-- Ну-да; и все -- потому, что кто-то тамъ уронилъ на мостовую два гривенника у подъѣзда театра... Онъ уронилъ -- и длинная цѣпь безконечныхъ причинъ фатально сомкнулась -- и вы послѣзавтра станете передъ дуломъ револьвера...
А раненый олень лежитъ,
А лань здоровая смѣется.
Одинъ заснулъ, другой не спитъ --
И такъ на свѣтѣ все ведется!
-- Да, сударь!-- закончилъ Сагинъ.-- Стоитъ иногда плюнуть въ окно -- и перевернуть кверху ногами весь міръ...
-- Развѣ? -- невольно усмѣхнулся я.
-- О, самымъ простымъ образомъ! Вы плюнули въ окно -- попали на чью-то лысину. Лысина вознегодовала -- и къ вамъ... Слово-за-слово -- и... "онъ длань занесъ и оскорбилъ! А ты, безумецъ горделивый, его на мѣстѣ положилъ"... Судъ. Каторга. А тамъ -- гдѣ-нибудь, за Тюменью, романтическая встрѣча, съ обычнымъ финаломъ:-- "у вашихъ ногъ лежатъ синьоpа, мой умъ и жизнь, и честь, и мечъ!"... "тамъ глядишь и новый "недоносокъ" заново чертитъ карту Европы и выспядками ногъ опрокидываетъ троны вѣнчанныхъ царей... Да, да: только слѣпота наша и неосвѣдомленность позволяютъ намъ самоувѣренно шагать впередъ и наивно таксировать вещи, поступки, событія... На самомъ же дѣлѣ -- все это и цѣнно, и важно постольку, поскольку оно замыкается въ желѣзный законъ причинности, который и вяжетъ пестрое кружево жизни... И съ этой точки зрѣнія -- мальчуганъ-пастухъ, который, можетъ быть, просто разбилъ чашку, и мать нашлепала его, и онъ убѣжалъ въ лѣсъ, гдѣ онъ и встрѣтился съ отрядомъ Блюхера,-- этотъ мальчуганъ былъ важнѣе всѣхъ конгрессовъ всѣхъ затраченныхъ милліоновъ нужнѣе всѣхъ несшихся. на тронахъ курьеровъ съ важными депешамъ сильнѣе самого геніальнаго Наполеона, потому что весь фокусъ событій даннаго момента и всѣ перспективы будущаго,-- все это зависѣло отъ него и только отъ него. И тѣ разогнанные Наполеономъ клопы германскихъ троновъ которые послѣ, него, вернулись опять и заняли свои мѣcта,-- они должны были бы славословить не Bелингтона, а пастуха-мальчугана: вѣдь это -- онъ вернулъ ихъ къ корыту! А не портретъ герцога, а портретъ этого пастушонка долженъ былъ украшать всѣ эти тронные залы...
Сагинъ умолкъ.
.... Такъ вотъ онъ -- тотъ червякъ, который разъѣдаетъ и точитъ тебя!-- подумалось мнѣ -- и мнѣ вспомнился сарказмъ Крыгина:-- "діогенствующій въ бархатномъ пиджакѣ, на мягкомъ диванѣ"...,
-- Но, слушайте, Сагинъ, съ вашей точки зрѣнія, и правда,-- весь міръ не больше, какъ -- "суета суетъ и томленіе духа", и на него можно смотрѣть -- развѣ только съ грустной улыбкой европейца, или съ недовѣрчивой усмѣшкой араба, которому эту мысль нашептала выжженная пустыня песковъ, съ ея вѣчными иллюзіями несуществующихъ миражей...
-- Да; но, вѣдь, эта пустыня и здѣсь: вонъ она -- кругомъ насъ... А эти лгущія дали -- развѣ онѣ не тѣ же миражи пустыни? Въ этомъ смыслѣ, мы отъ арабовъ далеко не ушли: о многомъ и намъ нашептала эта равнина... Что? и о чемъ?-- вы объ этомъ сейчасъ говорили. А у меня это, можетъ быть, даже и въ крови... Мой прадѣдъ -- военноплѣнный татаринъ. Какъ видите: и "шопотъ выжженной солнцемъ пустыни", и "недовѣрчивая, холодная усмѣшка араба",-- все это въ крови у меня. Все это -- "стародавнее, забытое сказанье", которое "стонетъ и дрожитъ" во мнѣ... Кстати: посмотрите, какъ она, эта равнина, принарядилась сейчасъ!
И правда: равнина, съ "лгущими далями", давно уже одѣлась въ яркія краски вечера. Неподвижныя гряды облаковъ по горизонтамъ облеклись въ роскошныя ризы: золотыя -- на западѣ, пурпурныя -- на югѣ и сѣверѣ, и только одинъ востокъ кутался въ фіолетовую тогу. Свѣтло еще было. Но по равнинѣ легли уже тѣни... Онѣ выползали изъ лощинъ и овражковъ, и уширялись, и словно тянулись другъ къ другу...
Вдали показался городъ.