По очень счастливой случайности, мы застали нотаріуса, Николая Николаевича Леонова, не въ городскомъ саду, а -- дома. Его задержали кліенты, и онъ уже собирался итти...
-- Эко, право, приспичило вамъ!-- невольно вздохнулъ онъ, садясь въ свое кресло.-- Ну-съ, излагайте...
Рослый и плотный; съ курчавой шапкой волосъ на вмѣстительномъ черепѣ; съ интеллигентнымъ, красивымъ лицомъ, съ котораго лукаво посматривали большіе, каріе глаза; съ чувственнымъ ртомъ сатира, очень кстати прикрытымъ отвислыми, рѣдкими усами и такой же рѣдкой бородкой, a la-Валленштейнъ,-- Леоновъ сразу давался въ руки... Да: это былъ тароватый, неглупый малый и большой прожигатель жизни. Я-любилъ этого человѣка, и невольно завидовалъ этой милой способности -- умѣть жить, подъ аккомпанементъ беззаботнаго смѣха...
Въ то время, какъ я излагалъ ему суть дѣла, Сагинъ, не желая, вѣроятно, стѣснять меня, вышелъ изъ кабинета Леонова въ сосѣднюю комнату -- къ клеркамъ. Я излагалъ. А Леоновъ, захвативъ свою жидкую бородку въ кулакъ, внимательно, но сдержанно слушалъ,-- и на лицо его сразу легло то своеобразное, невозмутимо-спокойное выраженіе, исключающее всякую возможность быть удивленнымъ и озадаченнымъ,-- выраженіе,-- которое дается не сразу, а вырабатывается путемъ долгаго общенія съ людьми, въ той плоскости дѣловыхъ и интимныхъ интересовъ ихъ, о которыхъ они говорятъ неохотно -- стѣсняясь и прячась...
-- Такъ вотъ,-- закончилъ я:-- въ этомъ и вся нужда моя къ вамъ, господинъ нотаріусъ...
-- Такъ-съ. Умирать собираетесь?-- не утерпѣлъ и кольнулъ меня шуткой Леоновъ, давая этимъ понять, что съ дѣломъ покончено.
-- Всѣ подъ Богомъ ходимъ!-- усмѣхнулся и я.
-- Справедливо.-- Виноватъ. Я положительно хотѣлъ бы, въ виду очень умѣстныхъ и вполнѣ достаточныхъ основаній, чтобы все это осталось между нами...
-- На этотъ счетъ будьте покойны. Это, такъ сказать, профессіональная этика. Сейчасъ все будетъ готово. Это -- документъ не сложный. Итакъ, все имущество ваше, за вычетомъ 200 десятинъ, которыя передаются вами служащимъ вашимъ (приказчику и нянюшкѣ -- по 50-ти десятинъ, а остальнымъ -- по этому реестру -- по 10-ти десятинъ),-- все имущество передается тремъ лицамъ: Ермаковой Александрѣ Гаввиллинѣ, Костычовой Зинаидѣ Аркадьевнѣ и Плющикъ Еленѣ Влацдмировнѣ. И -- на случай отказа одной изъ нихъ -- двумъ остальнымъ, въ равныхъ частяхъ; а -- на случай отказа двухъ -- одной Ермаковой. Такъ?
-- Такъ.
-- Теперь -- самое главное. Я и забылъ... Ваше имѣніе родовое? Тогда -- вы завѣщевить его, внѣ закономъ указанныхъ наслѣдниковъ, права не имѣете.
-- Я получилъ его отъ отца. Но юридически -- оно "благопріобрѣтенное".
-- То-есть, какъ же это такъ?
-- Отецъ завѣщевалъ мнѣ, пензенское имѣніе, а матери моей -- это. Она просила меня уступить ей -- то, и, взамѣнъ, предложила мнѣ -- это.
И мы обмѣнялись съ ней купчими крѣпостями...
-- Ага, вонъ оно -- что! Понимаемъ. Ну, значитъ, все обстоитъ благополучно. Затѣмъ: душеприказчикомъ вы назначаете г. Сагина.
-- Да.
-- Теперь -- все. Черезъ полчаса вы будете свободны.
Леоновъ сейчасъ же присѣлъ за работу. Но обѣщанные имъ "полчаса" растянулись въ цѣлый часъ. И было уже половина одиннадцатаго, когда мы вышли отъ Леонова. Зайдя, мимоходомъ, на постоялый дворъ и сказавъ Сергѣю запрягать, мы пошли посидѣть, ожидая лошадей, въ городской садъ.
Ночь была тихая, ласковая. Перистыя облака протянулись по небу. Луна всходила. Просвѣты неба дрожали отъ звѣздъ... Я отыскалъ, среди нихъ, Капеллу -- и послалъ привѣтъ Зинѣ...
Изъ городского сада неслись звуки мазурки...
И все это: ночь, небо и звѣзды -- все это сдвигало, словно, что-то въ душѣ... И привычно тянулся къ чему-то другому -- большому и важному; и не было этого "большого и важнаго" (оно убѣгало и только манило); и, перебѣгая глазами отъ звѣздъ къ облакамъ, отъ неба -- къ землѣ, и жадно ища эту тайну вовнѣ, и не находя ее тамъ,-- опять обращался къ себѣ -- и щемящая грусть, которая ныла въ груди, упорно, безъ словъ говорила, о томъ, что цѣль этихъ поисковъ -- то, что стучитъ къ тебѣ въ грудь -- все это только миражъ и красивая ложь, которая, какъ блуждающій огонекъ, призрачно свѣтитъ и никуда, никого, никогда не приводитъ...
Садъ ^ілъ какъ садъ: съ обычными двумя центральными аллеями. въ-крестъ, и одной окружной дорожкой, неосвѣщенной и сумрачной, гдѣ ютились и жались другъ къ другу одинокія парочки... Длинныя скамьи подъ каштанами были сплошь заняты публикой, которая сновала вокругъ клумбы и по одной изъ центральныхъ аллей... Изъ павильона доносились рѣзкіе удары билліардныхъ шаровъ, а въ открытыя окна и двери виднѣлись согбенныя фигуры играющихъ въ карты. Кое-гдѣ, за отдѣльными столиками, ужинали съ дамами.
-- Смотрите!-- придержалъ меня за рукавъ Сагинъ:-- Костычовъ... Я оглянулся. Да -- на одной изъ лавочекъ приткнулась черномазая, понурая фигура доктора. Онъ былъ одинъ. Зины не было. И у меня отлегло отъ сердца...
Мы подошли.
-- Ѳедоръ Аркадьевичъ! вы? Я, право, такъ удивился... Какимъ это образомъ?
-- Я и самъ удивился... Сегодня у насъ санитарный съѣздъ, а я и забылъ... Въ больницѣ уже -- ослушиваю больного -- вспомнилъ... Да скорѣе на первую попавшуюся телѣгу, да домoй... Собрался, да на станцію... Дневнымъ ужъ пріѣхалъ. И какъ это мы не встрѣтились? Или вы, можетъ быть, пріѣхали съ утреннимъ?
-- Нѣтъ. Мы -- на лошадяхъ. А сейчасъ -- и обратно. Ѣдемте вмѣстѣ...
-- Нѣтъ, мнѣ нельзя: завтра опять занятія. Вотъ -- Зина: та нынче уѣдетъ, съ ночнымъ... Ее захватите. А то -- ночью въ вагoнѣ, одна....
-- Такъ развѣ и Зинаида Аркадьевна здѣсь?-- спросилъ я, едва справляясь съ голосомъ...
-- Здѣсь. Она въ номерахъ сейчасъ. Съ портнихой тамъ возится... Меня прогнала сюдa, чтобы не мѣшaлъ, и обѣщaла, вотъ-вoтъ, пріѣхать сюда на извозчикѣ... Да вотъ, и она!-- привсталъ Костычовъ и, вмѣстѣ съ нами, пошелъ къ ней: навстрѣчу...
Въ бархатной, темно-коричневой кофточкѣ темной юбкѣ и темной шляпкѣ, съ дорожной сумкой черезъ плечо, грaцiознaя, гибкая, Зина, среди всѣхъ остальныхъ, казалась какимъ-то милымъ видѣніемъ...
-- А, господинъ Максъ! и вы, господинъ художникъ! Я только что сейчасъ и узнала, что вы здѣсь: встрѣтила у воротъ сада фантастическую четверню вороныхъ, съ бородатымъ сатиромъ на козлахъ -- и сразу почувствовалa, что меня окружаетъ не просто -- ночь, а одна изъ неписанныхъ "Флорентинскихъ Ночей" не знаю ужь, право,-- какая, по счету...
-- ...и въ которую вамъ,-- подхватилъ Сагинъ:-- въ компаніи съ г. Максомъ. придется проѣхать, на этой самой фантастической четвернѣ, вплоть до вашего дома, такъ какъ васъ, сударыня, рѣшили здѣсь не пускать одну съ ночнымъ поѣздомъ... И, посмотрите, какая чудная ночь! Я вамъ, право, завидую...
-- Но -- почему же? Вѣдь, и вы тоже ѣдете...
-- Нѣтъ. Я остаюсь до утра: мнѣ надо купить кое-что для своей мазни -- холста, масла и всякой тамъ дряни...
Милый Сагинъ! я понялъ, конечно, твою милую хитрость, и поневолѣ долженъ былъ молчать и не сказать тебѣ даже -- "спасибо!" А онъ продолжалъ беззаботно болтать по адресу г. Макса и жалѣть о своей неудачѣ... И только, провожая насъ, Сагинъ улучилъ минутку и тихо шепнулъ мнѣ:
-- Не безпокойтесь: я уѣду съ вечернимъ, и раньше васъ буду дома...
Я, молча, сжалъ ему руку...