...И вотъ -- ночь, и необъятный просторъ поля... Луна; и это мягкое, волнующее движеніе впередъ -- въ серебристую, вѣющую холодкомъ даль.
И все неподвижно, спокойно; и только вотъ дружный топотъ лошадей, да рокотъ коляски и будятъ уснувшую ночь... И Зина здѣсь, сбоку, близко... Никто не мѣшаетъ намъ. Я обвиваю рукой ея тонкую талію и, наклоняясь подъ шляпку, цѣлую холодныя щечки и бархатистые, черные глаза, которые куда темнѣе, глубже и загадочнѣе ночи!..
-- Какая ты вся изящная, граціозная, милая и ароматная!-- восторженно любуюсь я ею вслухъ.-- И какое это огромное счастье -- смѣть тебѣ говорить все это и смѣть называть тебя: "Зина", "моя"; смѣть обнимать, цѣловать тебя; говорить тебѣ -- "ты"... И какъ хороша ты! Вся... цѣликомъ... Даже костюмъ твой! Эта кофточка... Какъ она ласково и нѣжно тебя обнимаетъ! Какъ я завидую ей! А эта трепетная тѣнь вуалетки надъ шляпкой и вкрадчивая ласка ея прикосновеній, отъ которыхъ дрожитъ и замираетъ сердце...
-- О, какой же ты, право, смѣшной!-- ласково смѣется она и пожимаетъ мнѣ руку...
-- Но, слушай: какъ же все это случилось, что ты здѣсь, и -- сейчасъ вотъ -- со мной" и я обнимаю, цѣлую тебя... Не сонъ это? не сказка? Я не брежу? и не схожу съ ума?..
-- Нѣтъ, милый,-- не сказка. не сонъ... И случилось все просто. Братъ говорилъ тебѣ?
-- Да.
-- Ну, вотъ. Онъ забылъ, что нынче долженъ былъ быть здѣсь. Вспомнилъ въ больницѣ уже -- и на телѣгѣ примчался домой... Скорѣй! Скорѣй! Ѣхать... Торопливостью этой увлекъ-и меня... А мнѣ, кстати, и нужно было быть у швеи. Я ввязалась съ нимъ вмѣстѣ. А къ тебѣ написала, что я уѣзжаю...
-- Но посланный твой не засталъ уже насъ...
-- А ты какъ сюда? Тоже -- по дѣлу?
-- Да. Пустяки...-- И представь мое удивленіе! Смотрю: "фантастическая четверня вороныхъ"... Я такъ и застыла на мѣстѣ... О, это мой дорогой, мой милый и несравненный Максъ здѣсь! Я была готова заплакать отъ счастья...
-- О, моя прелесть!..
-- И какъ же я благодарна своей милой швеѣ! Благодаря ея неаккуратности, я должна была пріѣхать сюда... Я на нее поворчала нынче немного -- и напрасно! Я ее теперь зацѣлую, какъ только увижу... Это она мнѣ сшила эту вотъ кофточку. Она тебѣ нравится?
-- Да. Она восхитительна!
-- Вотъ, видишь! А мой братишка все надо мною подшучиваетъ по поводу этихъ костюмовъ... Но, онъ, вѣдь, не знаетъ, что у меня теперь есть властелинъ-мужъ, мой обожаемый и великолѣпный, дорогой и несравненный мужъ,-- не знаетъ, что онъ эстетъ -- и что я не смѣю теперь быть дурно одѣтой..
-- Да, Зина! Я забывалъ все сказать... Мы съ тобой вполнѣ обезпеченные и даже богатые люди -- и ты можешь совсѣмъ не стѣсняться въ своихъ тратахъ
Зина вздрогнула...
-- Нѣтъ, милый! Зачѣмъ же?..
-- То-есть, что же -- "зачѣмъ же"?
-- О, нѣтъ! нѣтъ! Ты не сердись... Ты -- правъ: я не могу и не смѣю быть съ тобой щепетильной ни въ чемъ...
-- Я думаю. И это такъ очевидно и просто, что не нуждается даже ни въ какихъ соображеніяхъ... И разъ зашла объ этомъ рѣчь -- ты позволь мнѣ и кончить. У насъ съ тобой довольно крупное состояніе, которое можно выразить въ цифрѣ 500 тысячъ рублей. Какъ видишь, милая моя женушка, ты можешь совсѣмъ не стѣсняться въ своихъ тратахъ... И кстати. Ты -- я знаю -- хотѣла купить усадьбу, въ которой сейчасъ вы живете........
-- О, да! Но сразу этого сдѣлать нельзя.
-- Почему же?
-- Видишь ли, у меня есть деньги 15000, но онѣ въ какихъ-то тамъ бумагахъ, и братъ говоритъ, что ихъ, почему-то, нельзя сразу реализировать, а только -- черезъ полгода...
-- Но, зачѣмъ же мы съ тобой станемъ ждать эти полгода? У насъ съ тобой помимо этихъ 15000, есть и еще деньги, я говорилъ тебѣ -- сколько. Позволь мнѣ начать переговоры и купить эту землю.
-- Но этого сдѣлать нельзя, дорогой мой. И вотъ -- почему. Я -- ты знаешь -- живу вмѣстѣ съ битомъ и мы съ нимъ на эти вопросы смотрѣть одними глазами не можемъ. Насколько я не могу быть съ тобой шепетильной, настолько же онъ, по отношенію тебя, не можетъ быть инымъ. Словомъ: я могу смѣшать съ тобой только свой личный карманъ, но не карманъ брата. Ты можешь, конечно, потребовать отъ меня, чтобы я разсталась съ своимъ братомъ (разъ тебя это будетъ стѣснять) -- и твою просьбу, требованіе, желаніе я исполню, конечно,-- какъ и все, чего бы ни пожелалъ ты. Но ты этого, милый, не сдѣлаешь. Я его очень люблю. И онъ безъ меня будетъ очень несчастенъ. И наконецъ: наши отношенія съ тобой такъ своеобразны... Ты, вѣдь, не можешь отдать себя полностью: ты для меня -- только рыцарь, съ мечомъ у бедра и въ шеломѣ... Словомъ: я бы осталась одна -- и вѣчно ждала бы своего дорогого и милаго гостя... И все -- потому, что я не умѣю быть нянькой, сестрой милосердія, и мнѣ своихъ ранъ не откроютъ: ихъ перевяжутъ другія, болѣе умѣлыя руки... И, дорогой мой! не думай, что я упрекаю. Нѣтъ! нѣтъ! Я даже рада, что есть эти умѣлыя руки... Иначе -- тотъ, кого я люблю больше жизни, за кого я готова отдать свою душу,-- онъ остался бъ одинъ, лицомъ къ лицу съ своей гордостью, и страдалъ бы и мучился, и не было бы съ нимъ заботливой женской руки, способной смирить его муки... О, я такъ много объ этомъ одна передумала...
Я слушалъ и цѣловалъ ея ручки...
-- Какъ видишь, милый, намъ надо устроиться иначе. Мнѣ не надо бросать своего братишку. Такъ будетъ удобнѣй и лучше намъ всѣмъ. Тѣмъ болѣе, что насъ съ тобой братъ не стѣснить. Мой братишка человѣкъ очень тактичный и интеллигентный (въ самомъ хорошемъ и истинномъ смыслѣ этого слова): онъ не способенъ грубо коснуться моей личной жизни, и никакая форма нашихъ съ тобой отношеній (съ его точки зрѣнія, можетъ быть, и непонятная) не вызоветъ съ его стороны никакого вмѣшательства, даже въ видѣ, хотя бы, простого запроса или намека. Но, вѣдь, все это обязываетъ и меня такъ же быть, по отношенію къ нему, такой же тактичной и чуткой... Ты, вѣдь, согласенъ, мой милый?
-- Но, Зина! пусть будетъ все такъ, какъ ты говоришь... Ho у меня есть одна боязливая, стонущая мысль...
-- Какая, родной мой?
-- О, неужели же я никогда не буду имѣть возможность быть съ тобою одинъ-на-одинъ, внѣ всѣхъ этихъ стѣсняющихъ "льзя" и "нельзя"? Я хочу тебя видѣть въ домашнемъ костюмѣ, съ полурасплетенной косой, въ бѣлой ночной кофточкѣ, въ мягкихъ туфелькахъ на босыхъ ножкахъ,-- я хочу цѣловать эти голыя ножки, хочу носить тебя на рукахъ въ этихъ милыхъ ночныхъ костюмахъ, хочу видѣть тебя спящей, съ спутанной массой черныхъ волосъ на подушкѣ... Но, гдѣ и когда ты мнѣ дашь эту музыку пластики? Въ холодномъ, вульгарномъ, захватанномъ номерѣ?..
-- Зачѣмъ же, родной мой? Все это легко устроить! Мы снимемъ въ городѣ маленькую, уютную квартирку, хорошо обставимъ ее, и раза три-четыре въ мѣсяцъ (сколько хочешь), станемъ бывать тамъ -- и всю эту, какъ ты говоришь, "музыку пластики" ты будешь имѣть въ своемъ распоряженіи... У насъ будетъ рояль тамъ. Я буду пѣть тебѣ твои любимыя пѣсни... О, милый! это и будутъ тѣ неписанныя "Флорентійскія Ночи", о которыхъ мы, когда-то, вспомнимъ подъ-старость... И --
Пусть даже время рукой безпощадною
Мнѣ указало, что было въ васъ ложнаго,
Все же лечу я къ вамъ памятью жадною,
Въ прошломъ отвѣта ищу невозможнаго...
Зина прижалась ко мнѣ...
И что-то холодное, жесткое вдругъ шевельнулось во мнѣ и заныло знакомою болью...
...Что это предчувствіе?-- мелькнуло во мнѣ.-- Но, неужели же я буду убитъ? О, нѣтъ! He вѣрю! мысль о смерти -- она не входитъ въ меня... Нѣтъ! Она, можетъ быть, пройдетъ только мимо, и только коснется меня своимъ саваномъ... Да,-- мнѣ кажется, я вѣрю въ это, я еще буду жить...
А коляска, быстро-быстро, катилась впередъ, увлекаемая "фантастической четверней вороныхъ", дружный топотъ которыхъ аккомпанировалъ, словно, тому, что было сказано Зиной... И мнѣ начинало казаться, что это не четверня вороныхъ, а -- само время, которое когда-то (можетъ быть,-- и очень скоро!) укажетъ "рукой безпощадной" на красивую ложь настоящаго, увлекаетъ насъ дальше и дальше впередъ -- къ холоднымъ и "безжалостнымъ" комментаріямъ нашего завтра...
Мы оба, сразу какъ-то, притихли -- и, сиротливо прижавшись другъ къ другу, засмотрѣлисъ на звѣздное небо...
-- О чемъ ты задумался, милый?
-- О моя прелесть, что докторальность этихъ "безпощадныхъ" приговоровъ нашему прошлому всегда мнѣ казалась и кажется сухимъ и ненужнымъ брюзжаніемъ старца-педанта, который уже не живетъ, а только вотъ -- комментируетъ, и, съ точки зрѣнія своей некрасивой и никому ненужной правды, судитъ красивую ложъ прошлаго, къ которой его все же неудержимо влечетъ, потому что только тамъ и тогда -- подъ тѣмъ лазурнымъ и чистымъ небомъ прожитой молодости -- дабы только тамъ намъ и было тепло и уютно: тамъ братски насъ отнимали когда-то граціозныя, милыя грезы, тамъ сопровождали насъ красивыя иллюзіи и вспышки молній личнаго счастья намъ озаряли нашу дорогу... О, безусловно! и эти вотъ даже минуты -- когда я, при свѣтѣ луны, обнимаю руками гибкую талію Зины,-- когда-то и кто-то посадитъ на жесткую скамью подсудимыхъ и прочтетъ имъ суpовый, сухой приговоръ беззубымъ старческимъ ртомъ... Возможно, что все это будетъ. Но только въ числѣ этихъ суровыхъ педантовъ меня не отыщутъ. О, нѣтъ! я никогда не обижу этихъ милыхъ минутъ сухой и ненужной схоластикой правды, которая -- къ слову сказать -- мнѣ часто рисуется высокой поблекшей дѣвушкой, съ плоскою грудью, къ которой никто и никогда не склонялся -- и, мало-по-малу, цѣломудренная грудь эта впала и ссохлась какъ поблѣднѣло и выцвѣло личико дѣвушки-Правды, ставшей давно уже старой дѣвой..
-- Но, милый!-- смѣялась Зина:-- можно ли такъ говорить о Правдѣ!
-- Что жъ дѣлать, родная! Изъ пѣсни слова не выкинуть... Та Правда, о которой мы говоримъ, была когда-то цвѣтущею, мощною дѣвушкой (такъ было когда-то въ Элладѣ), но... съ тѣхъ поръ много воды утекло. Съ тѣхъ поръ мы оназареились -- и разучились любить красоту и юность нашей невѣсты-Правды,-- мы потянулись къ "приданому", т.-е.-- къ Царству Небесному; и намъ дорога уже стала не она, не наша невѣста, а то -- что намъ обѣщали "въ приданое". И она, эта великолѣпная античная дѣвушка, брезгливо отъ насъ отвернулась, и навсегда завязала свой дѣвственный поясъ... И вотъ ("кто виноватъ -- у судьбы не допросишься", но только мы оба стали -- "похуже"): красавица-Правда, мало-по-малу, засохла въ своемъ старомъ дѣвствѣ; а мы, и отвернувшись даже отъ нашей мѣщанской корысти, и забывъ о "приданомъ", т.-е. не мечтая уже о блестящей карьерѣ на Небесахъ (всему -- свое время!),-- мы не хотимъ и не можемъ любить этой высохшей дѣвушки, которая, отъ нечего дѣлать, стала педантомъ и сухимъ доктринерсмъ...
-- Такъ, значитъ, Правда была только въ Элладѣ?
-- Да, милая. Хорошо ли, нѣтъ ли понималъ свою правду Грекъ -- дѣло не въ этомъ. Но онъ тяготѣлъ къ ней непосредственно, и умѣлъ, какъ никто (ни до, ни послѣ), умирать за свою Правду. Онъ, припадая къ ногамъ своей милой, не рылся мѣщански въ ея кошелькѣ. Для христіанина всякая Правда дорога не сама по себѣ, а потому только, что за этой Правдой стоитъ награда -- Царство Небесное. 300 спартанцевъ и 700 теспійцевъ, легли костьми у Фермопилъ, подъ предводительствомъ Леонида; причемъ (характерная подробность!) -- одинъ изъ этой славной тысячи, по. славный предупредить аѳинянъ о томъ, что Ѳермопилы взяты, стыдясь дарованной ему по жребію жизни, загналъ себя дорогой, и, прокричавъ на площади родного города: "Ѳермопилы взяты", грохнулся мертвымъ, чтобы стать безсмертнымъ въ исторіи... Да -- эта славная тысяча сыновъ Эллады, и въ параллель къ нимъ -- одиннадцать "избранныхъ" учениковъ Назарея, которые "разсѣялись" во время ареста Учителя въ саду Геѳсиманскомъ...
-- Максъ! Максъ! ты опять заслужилъ поцѣлуя за красоту своихъ мыслей...-- сказала, смѣясь, Зина -- и потянулась ко мнѣ." -- Я и люблю, и боюсь твоихъ мыслей...-- шептала она мнѣ, язвя поцѣлуями.-- Онѣ очаровываютъ, онѣ обвиваютъ меня, какъ кольца змѣи -- и я не въ силахъ бороться съ ними...
-- А я... Я и люблю, и боюсь твоихъ поцѣлуевъ, "давшихъ мнѣ столько блаженства и"... Ты знаешь конецъ этой фразы?
-- Знаю: "блаженства и мукъ"... Это -- изъ Бодлэра?
-- Да.
-- Но, развѣ мои поцѣлуи и мучаютъ тебя?
-- Меня мучаетъ мысли, что ихъ можетъ и не быть,-- что кто-то и что-то ихъ можетъ отнять у меня -- и что "время рукой безпощадной" укажетъ кому-то (ужъ, не самой ли цѣлующей?) то, "что было въ нихъ ложнаго" -- мысль эта тисками сжимаетъ мнѣ сердце... Правда, мнѣ говорятъ, что о нихъ не забудутъ ("все же лечу я къ вамъ памятью жадной"...); но,-- что мнѣ въ томъ? Эта красивая грусть -- она только трауръ о прошломъ,-- о томъ, что ужъ умерло...
-- Но ты не такъ меня понялъ, мой милый! Я не могу и не хочу отвѣчать за каждое слово сказанной мною цитаты: она отдаленный намекъ на то, что я хотѣла сказать... Я не имѣла въ виду никакихъ похоронъ и не шью себѣ траура... (Я вздрогнулъ.) -- Я твоя, и -- твоя навсегда... Слышишь, мой милый? Навсегда!..-- и она порывисто прижалась ко мнѣ...
Душа моя, словно, расширилась...
Красота этой ночи, близость любимой женщины, близость опасности (можетъ быть, даже -- и смерти изъ-за нея),-- все это вошло сразу въ грудь и разогнало всѣ тѣни, которыя испуганно жались въ груди и ушли вдругъ, и безъ нихъ стало легко и свободно, и горделивая радость проснувшейся воли ознобомъ коснулась лба и спины и, словно, вдругъ окрылила меня..
-----
-- Итакъ: до-завтра, мой милый!-- шептала мнѣ Зина, прощаясь со мной у крыльца своего дома.
-- Нѣтъ. Завтра у меня неотложное дѣло.
-- Значитъ, до-послѣзавтра?
-- О, да! Если только... ничто не помѣшаетъ мнѣ...-- невольно улыбнулся я мысли -- какъ далека была Зина истинному смыслу сказанной фразы...
-- Прощай, милый!
-- Прощай, Зина!
Такъ мы и разстались.