Странныя ощущенія переживаю я...
Мнѣ кажется, что я, словно, куда-то вхожу -- дальше и дальше, и тамъ, въ этомъ "гдѣ-то", меня ожидаетъ нѣчто большое и радостное -- то радостное, что смутно мы переживаемъ въ началѣ весны, когда ждешь чего-то и вѣришь, что это "что-то" близка и что не нынче-завтра, а оно придетъ и впередъ уже счастливъ и радъ, самъ не зная -- чѣмъ и чему...
Вэтъ такъ и сейчасъ.
И въ то же время меня не покидаетъ и сознаніе близости чего-то гнетущаго, мрачнаго; и кажется, что, вотъ-вотъ, оно, это страшное, сразу и неожиданно, какъ змѣя изъ груды цвѣтовъ, покажетъ мнѣ плоскую, сѣрую голову...
Ну-да, это, на мотивъ моего кошмара: я опять зайду въ ту страшную комнату и увижу тамъ желтый смѣхъ муміи...
Курьезно!
...А въ душѣ расцвѣтала весна...
И страшно мнѣ, и хорошо мнѣ...
Такъ хорошо, какъ это было давно, разъ лѣтомъ, когда я, долго-долго, шелъ по узкой межѣ, среди высокой и уже поспѣвающей, но все еще тѣнистой и сочной ржи, и усталъ, и у меня уже начинала кружиться голова отъ этого неустаннаго движенія разбѣгающихся вправо и влѣво колосьевъ; и вдругъ межа уперлась въ ярко-зеленую котловину, заросшую густой, сочной травкой, которая, бархатистымъ коврикомъ, легла мнѣ вдругъ подъ ноги. Это былъ милый, уютный оазисъ. Кругомъ -- высокая рожь. Вверху, лазурное чистое небо. И группа тонкихъ, стройныхъ осинъ одной сплошной, заостренной макушкой тянулась къ небу и что-то шептало ему, этому небу, серебристо-зеленою гривой дрожащей листвы... Казался: онѣ, словно, молились. А у корней ихъ -- крохотная лужица, уснувшія въ своихъ коричнево-мшистыхъ бережкахъ, тоже смотрѣла на небо и, молчаливо и ничего не прося у него, отражала его...
Я оглянулся кругомъ, и -- помню -- часъ-два, не мсъ двинуться съ мѣста. Мнѣ все казалось тогда (да и теперь тоже кажется), что вотъ, именно здѣсь, въ этомъ уютномъ, обособленномъ отъ всего и всѣхъ уголкѣ, здѣсь -- ключъ и разгадка тайны. Только сумѣть бы понять -- о чемъ шепчетъ рожъ, только бъ подслушать -- о чемъ молятъ небо эти серебристозеленые листики...
Душа человѣка -- та же Эолова арфа. Коснется дыханіе вѣтра натянутыхъ струнъ -- и онѣ задрожатъ и застонутъ... И вотъ -- струны моей души дрожатъ и стонутъ; а я вслушиваюсь въ эту рыдающую музыку ихъ -- и хорошо мнѣ, и страшно мнѣ...
Съ вами бываетъ такъ?
Но, виноватъ. Мой собесѣдникъ -- Никто -- чудный слушатель, правда; но "на устахъ его печать"... И, стало-быть, мнѣ спрашивать не у кого...