Яркое солнце не может проникнуть сквозь плотные занавесы окон. В комнате полутьма. Смутно рисуется большая, широкая и высокая кровать с резными золочеными ножками, с бочками из слоновой кости и черного дерева. Над кроватью полог темный, бархатный, с вышитыми золотом двуглавыми орлами. Тяжелые золотые кисти свесились с полога и висят недвижно, не качнутся -- в комнате нет ни малейшего движения воздуха. За пологом еще темней.
На белом шелку подушки виднеется желтое лицо с впалыми закрытыми глазами. Жидкие, длинные усы окружают плотно сжатые тонкие губы, падая к подбородку, с которого спускается на грудь сильно тронутая сединой поредевшая борода. Косматые нависшие брови сдвинуты над крючковатым длинным носом. Теплое одеяло отброшено и не закрывает длинного тощего тела.
Неслышно приотворилась дверь. Трое мужчин вошли в комнату и приблизились к постели.
-- Царь спит, -- сказал один из них, тихонько приподняв полог.
-- Пусть взглянет лекарь. Богдан! Посторонись-ка, -- заметил другой.
Третий мужчина, иноземец, судя по его одежде, отстранил Богдана и наклонился над царем.
Через минуту он выпрямился.
-- Ну, что, Якоб? -- спросили бояре.
-- Шшш..! -- замахал тот и шепотом сказал ломаным языком: -- плех...
-- Надежи нет? -- спросил первый, Богдан Яковлевич Бельский.
-- Дышейт плех... Сил плех... День риаль пять пожиль... -- опять шепотом ответил доктор-англичанин, Роберт Якоби.
Бояре покачали головами.
Больной царь пошевельнулся.
-- Борис! -- слабо проговорил он.
-- Я здесь, царь-государь, -- ответил второй боярин, Борис Федорович Годунов, и сделал знак врачу уйти.
-- Отдерни полог -- тьма! Света хочу, тьма и в могиле будет, -- сказал царь Иван Васильевич.
Борис Годунов исполнил приказ царя.
Грозный различил в полутьме недвижную фигуру Бельского.
-- Кто это? Кто? -- воскликнул Грозный, и в его голосе послышался страх.
-- Это -- Бельский.
-- А! Богданушка. А я думал -- тень... Чудиться теперь мне стало часто разное... Жизнь былая да люди разные проходят передо мною...
-- Это, царь, наваждение от лукавого, -- заметил Бельский.
-- Сегодня мне снился мой Иванушка, -- продолжал Грозный. -- Звал он меня к себе... Умру я скоро... Скоро умру? А? Борис? Богдан? Что вы молчите? Где другие бояре? Почему вы одни здесь? Извести меня хотите? А? Придушить? Думаете, слаб, недужен... Нет! Я здоров опять! Вишь, я сел!
Царь, действительно, под действием внезапного возбуждения найгел силы приподняться.
-- Помилуй, царь-батюшка! Смеем ли мы замыслить тебя извести? -- робко пробормотал Богдан Яковлевич.
-- И зачем ты толкуешь о смерти и болезни? Ты здрав, слава Богу, так чуть прихворнул было. Господь даст тебе еще многие лета, -- промолвил Годунов.
-- Да, да! Ты говоришь правду, Борисушка. Нет, нет, прости, я сгоряча сболтнул, будто вы извести меня хотите, оба вы -- мои верные слуги... Я еще долго буду жить назло ворогам. Я такой крепкий, сильный. У меня много ворогов. У! Тьма! Везде они, везде! Проклятые!.. Борис! Богдан! Ко мне! Ко мне! -- вдруг неистово закричал он.
-- Что с тобой, государь? -- кинулись те к царю.
Иоанн Васильевич судорожно ухватился за их руки.
Лицо его было искажено, в глазах выражался ужас. Он трясся всем телом.
-- Там! Там! -- шептал он, смотря в темный угол опочивальни.
-- Господь с тобой! Тут никого нет, -- сказал Бельский.
-- Шшш!.. Услышат... "Они" не вид... Увидели! Ты кто? Ты кто? Воротынский? А? Умру? Врешь! Не смей, холоп! Посох мой! Посох! Света!
Борис Годунов бросился к окну и почти сорвал занавес. Целый сноп солнечных лучей ворвался в опочивальню.
-- Уф! -- с облегчением вздохнул Грозный. -- Ушли... Дайте ферязь.
-- Ты хочешь встать, царь? Лекаря запрещали, -- промолвил Богдан Яковлевич.
-- Молчи, раб! Я хочу стать здоровым... Я здоров. Ферязь мне и посох!
Царь встал, но покачнулся и едва не упал. Бояре его поддержали. На него надели ферязь, дали посох, посадили в кресло на колесах.
-- Я здоров, но еще слаб... Это ничего, это пройдет... Борис! Волхвы на какой день предсказали мне смерть? [Говорят, что Грозный, заболев, призвал астрологов и спросил их, поправится он или умрет. Они предсказали ему смерть 18-го марта.]
-- Не помню, государь, -- пробормотал Годунов.
-- Не помнишь? Это хорошо, что не помнишь -- холоп не должен заботиться о смерти своего владыки. Они мне сказали, что я умру восемнадцатого марта. Они солгали -- их подговорили бояре, чтобы тешиться моим страхом. А я не боюсь. Не боюсь, не боюсь! -- кричал он, с яростью ударяя острым посохом об пол. -- Пусть только минет восемнадцатый день. Увезите меня отсюда!
Годунов и Бельский вывезли царя на кресле в смежную комнату. Там толпилось довольно много бояр, окольничих и иных дворцовых чинов.
Все поклонились до земли.
Царь окинул собравшихся суровым взглядом.
-- Что собрались? Смерти моей ждете? Ан, с Божьей помощью, мне полегчало. Скоро совсем окрепну и тогда изведу крамолу на Русской земле. Везите!
-- Куда прикажешь, государь?
-- Туда, где собраны мои сокровища. Намедни я обещал аглицкому немцу Горсею показать свои камни самоцветные, да хворь помешала. Теперь покажу. Везите меня и его пошлите ко мне.
В довольно обширную палату лились потоки солнечного света. Лучи упали на яхонты, изумруды, алмазы и дробились тысячами разноцветных искр. В этой палате было что посмотреть! Не говоря о множестве братин золотых и серебряных, таких же чаш, ковшей, кубков, с хитрой чеканкой и разных форм, то в виде какой-нибудь причудливой птицы, то в виде единорога, льва или какого-нибудь мифического зверя, блюд таких размеров и тяжести, что их с трудом могли поднять двое сильных людей, здесь находились драгоценные камни, редкие по величине и игре.
-- Посмотри-ка, -- говорил Грозный Горсею, бритому англичанину, стоявшему вместе с толмачом подле царя. -- Посмотри-ка на этот камешек. Найди у кого такой! Грань-то какова, а игра, а цвет! Ишь, что кровь, и в искрах вей!
Грозный вертел перед собой рубин, величиной с крупный орех. Он поставил его под солнечный луч, и камень брызнул тысячью кровавых искр.
Горсей ахал и покачивал головой. На губах царя играла довольная улыбка, в тусклых серых глазах светился огонек. Странно было видеть такую улыбку на лице, на которое смерть, казалось, уже наложила свою печать.
И так царь брал камень за камнем и вертел дрожащими от слабости пальцами, подносил к глазам, любовался искрометным сверканием.
Уходящий из мира тешился мирскими игрушками.
Вдруг царь покачнулся. Алмаз, который он в это время держал в руке, выпал и покатился по полу, брызжа тысячью радужных искр.
-- Душно! Жжет! -- крикнул Грозный и схватился за ворот сорочки.
Страдальческое выражение сменило недавнюю улыбку, глаза потухли, на желтоватое лицо лег серый налет. Борис Годунов и Богдан Бельский поспешно отвезли царя обратно в опочивальню. Прибежали спальники, ближние бояре. Иоанна Васильевича раздели, уложили в постель. Холодный пот выступил на его лбу, тело извивалось в судорогах.
-- Царь помирает! -- пронеслось между боярами.
Пришел духовник, послали за царевичем Федором.
Но опасения были напрасны: Грозный еще не умирал. Это был только припадок.
-- Жжет меня! Огонь внутри! Грехи жгут, грехи... Грешник я окаянный, отвергнутый Бoгом. О Боже! Сжалься Ты, сжалься надо мной, окаянным! Бояре добрые! Дети мои! Молитесь, да поможет мне Господь, да умилосердится надо мною! -- говорил царь среди страданий.
Все находившиеся в опочивальне бояре и царевич Федор опустились на колени. Священник надел эпитрахиль, и через минуту в тихой комнате раздались слова молений "об исцелении царя недужного".
-- Молитесь, жарче молитесь, дети! -- говорил царь и сам вслух читал молитвы.
Постепенно судороги прекратились. Когда окончился молебен, Грозный тихо лежал на спине, смотря перед собою неподвижным взглядом.
Царский духовник шепнул что-то Бельскому. Тот кивнул головой и, неслышно ступая, тихо подошел к ложу Ивана Васильевича.
Грозный, казалось, не заметил его.
-- Царь! -- тихо промолвил Богдан Яковлевич.
Царь не шевельнулся.
-- Царь! -- повторил он громче.
Грозный вздрогнул и обернулся. На его лице выразилась непривычная нежность.
-- Иванушка! Сын милый! Вот и ты, тебя я ждал.
-- Царь! -- в смущении пробормотал боярин.
Грозный в ужасе откинулся на подушку.
-- Это не Иван! Кто ты? Кто? -- крикнул он неистово.
-- Я -- Бельский, Богдан, слуга твой верный.
-- Ах, это -- ты, Богдашка! Я тебя не узнал, мне показалось... Стар становлюсь, глаза плоше стали... Послушай, где Ваня?
-- Он умер... Что поделаешь! Божья воля.
-- Умер? Да... Как же я его видел? -- бормотал царь и вдруг сурово спросил: -- Тебе что?
-- Исцеленье царь от Господа приходит...
-- Ну?
-- Может, тебе бы полегчало, если б ты причастился Святых Тайн.
-- Так! Стало быть, по-твоему, я помираю? Чего ты меня хоронишь, крамольник? Надоел я вам, боярам?
-- Вон! Все вон! -- прохрипел Грозный.
Бояре, толкаясь, бросились к дверям.
Еще не успели все выйти, как Борис Годунов доложил:
-- Царь! Царевна Ирина Федоровна пожаловала проведать тебя. Прикажешь войти ей?
-- Ириша пришла? Зови, зови ее! -- ласково сказал Иван Васильевич.
Царевна Ирина Федоровна, сестра Бориса Годунова, жена царевича Федора, была красивая молодая женщина. Годуновская порода сказывалась в ней в больших черных глазах, в высоком росте, в стройности и крепости телосложения. Она вошла в царскую опочивальню со слезами на глазах.
-- Царь, батюшка мой! Что это ты разнедужился, родной? -- с волнением проговорила она, опустившись на колени перед постелью свекра.
-- По грехам моим Бог мне немочь послал.
-- Легче ль тебе, родимый?
-- Легче, легче, Ириша. Так было плохо малость недавно, а только теперь все прошло. Денька через три встану совсем.
-- Дай Бог. А я уж так печалюсь, так печалюсь! Все Богу молюсь, чтоб тебе полегчало.
-- Добрая ты моя.
Грозный взял ее руку.
-- Батюшка! Руки-то у тебя, что огонь! -- воскликнула Ирина.
-- Это хворь кидает. Это ничего.
-- Я скучала, тебя не видя. Сегодня думала -- дай пойду навещу царя моего батюшку.
-- Спасибо, спасибо тебе, родная!
Он все крепче сжимал ее руку.
Царевна помолчала. Царь пристально смотрел на нее. Тусклые глаза его оживились.
-- Ну, что твой Федор?
-- Федор Иоаннович здрав, слава Богу!
-- Обидел Бог меня сыном, -- тяжело вздохнув, промолвил Грозный.
-- Он добрый и Бога любит.
-- Был бы и недобр, да поумней, лучше б было!
Царевна смущенно молчала, а царь продолжал:
-- Встань-ка, Иринушка!
Царевна поднялась с колен.
-- Обними да поцелуй меня! -- проговорил царь, но вдруг эта просьба сменилась страдальческим воплем: -- Ко мне! Жжет! Душит!
Когда бояре вбежали, Грозный бился в сильнейшем припадке.