Годунов проводил Степана Степановича до крыльца и вернулся в светлицу.
Взглянув на него, Марк Данилович подивился той перемене, какая совершилась с Борисом Федоровичем: на лице его не было и следа недавнего веселого и благодушного настроения. Оно было серьезно, почти угрюмо. Казалось, Годунов сразу постарел на несколько лет. Он заговорил, и его речь звучала желчно.
-- Что, я чай, тебе после Венеции да стран заморских наша Русь лесом показалась? Да лес и есть, лес она дремучий, темный, и живут в нем нелюди...
-- Меня тянуло на родину, Борис Федорович, и, какая ни есть она, люблю я ее.
-- Кто ж ее не любит! Потому и сердце болит, что любишь. Кабы не любить! Скажи, положа руку на сердце, зачем вернулся ты сюда?
-- Служить хочу земле родной.
-- Биться против ляхов, крымцев?
-- Зачем? Разве только и службы?
-- Тьму разгонять хочешь?
-- Это велел мне мой учитель.
-- Эх, молодец, молодец! Не знаешь ты, за что берешься! -- сказал Годунов и, встав со скамьи, в волнении заходил по комнате. -- Слышал, что сейчас дядюшка твой говорил?
-- Не все ведь, чай, так думают, как он.
-- Нет, все, все! Ты видел, я ему поддакнул. А не поддакни я, знаешь, что вышло бы? Завтра бы вся Москва кричала, что боярин Борис Федорович Годунов в ересь впал. С волками жить, по-волчьи выть! Тяжебную долю ты себе избираешь!..
Марк пожал плечами.
-- Что делать!
-- Погубят "они" тебя... Умеешь ты говорить льстивые речи?
-- Нет.
-- Умеешь улыбаться, когда в душе у тебя гнев лютый?
-- Нет.
-- Умеешь ли другом прикидываться и сыпать клеветы черные?
-- Нет, нет, -- отвечал удивленный Марк, но не понимая, к чему клонит речь Годунов.
-- Тогда тебе не сладить с ними, а они тебя обойдут. Здесь волк и лис зайцем глядят, ворог -- другом милым. На себе все познал я. Думаешь, меня не травили? Травили и травят. Их зависть берет: Бориска у царя в милости, как же это так! Ну, и клевещут, и травят. А почему мне не быть в милости? Хуже я их? Я не уступлю им, не уступлю! Они меня травят, и я их буду травить. О! Я сумею. Рано ль, поздно ль, придавлю пятой змея шипучего. Я многого хочу, Марк Данилович, многое и могу.
Годунов волновался. На бледноватом лице его выступили красные пятна, черные глаза сверкали. Марк с удивлением смотрел на него.
Борис Федорович несколько раз молча прошелся по комнате, потом заговорил тише:
-- Ты дивишься моим речам. Я впервые тебя вижу, и вдруг этакое... А знаешь, почему все это? Накипело на сердце, хочется душу отвести с новым человеком. Ты не похож на здешних -- ты видел свет, потому и распознал и нашу тьму. Я света не видел, но чую, что вокруг меня тьма, и не меньше твоего эту тьму ненавижу. Знаешь, сдается мне, что мы с тобой друзьями станем.
-- Рад быть другом тебе, Борис Федорович, -- промолвил
Марк Данилович и сказал правду, этот красивый, умный боярин был ему очень симпатичен.
-- Вот что: я устрою, что тебе царь вернет отцовскую вотчину. Служи тогда родной земле, как задумал. Через денек я тебя к царю введу... Он тебя пожалует, я уже сумею устроить.
Марк благодарил.
-- Будет благодарствовать, поблагодаришь после, когда все устроится... Расскажи-ка мне теперь о странах заморских, о жизни тамошней. Чай, за обедом-то не все пересказал, найдется еще кое-что.
Степан Степанович уже давно очнулся от своего сна, когда Марк вернулся домой от Бориса Федоровича.
Дядя встретил его не очень ласково.
-- Ты чего это языка за зубами держать не умеешь? Что тебя дернуло при Борисе Федоровиче сказать, что мы к Шуйским сбираемся? Голова тоже!.. Ты кафтана не скидывай -- я сейчас соберусь, да и едем к Шуйским, -- добавил он.