Комната была освещена одною свечою, вставленною в резной деревянный подсвечник. Нагар был большой, пламя то вспыхивало, то замирало, и лица двух сидевших у стола собеседников то ярко освещались, то скрывались в полутьме.
Один из собеседников был небольшого роста сутулый мужчина с редкой бороденкой, с морщинистым лицом, с маленькими хитрыми, беспрестанно мигающими глазами, обведенными красными воспаленными, лишенными ресниц веками; другой был высокий и плечистый, с самодовольно-глупым лицом. Первый был князь Василий Иванович Шуйский, ставший, много лет спустя, московским царем, низложенный впоследствии боярами и окончивший дни в польском плену, второй -- был его родной брат, Дмитрий Иванович, тот самый, жена которого, дочь Малюты Скуратова, отравила, как говорят, юного знаменитого полководца князя Скопина-Шуйского.
Беседа велась тихо.
-- Так царь, говоришь, плох?
-- Плох, плох совсем... Я у лекаря выпытал: говорит, не сегодня-завтра помрет, -- отвечал Василий Иванович.
-- Так... Теперь Бориска [Годунов] и Богдашка [Бельский] силу заберут.
-- Да уж и забрали!
-- Ну, пока-то...
-- То-то и пока-то. Мы, Шуйские, вечно в дурнях сидим да глазами хлопаем. Все говорят, что Борис да Богдан от царя ни на шаг не отходят.
-- А ну, и пускай. Помрет царь Иван, нешто они только всей думой будут заправлять? Али не слыхал, что в советники царевичу Федору назначены Юрьев да Мстиславский, да и наш дядя князь Иван Петрович... Чай, не больно-то дадут им верховодить!
-- Слушать тошно такие глупые речи! Да Годунов с Бельским всех отошьют, дурень ты этакий! Дай только срок. Али забыл, что Борис будет царев шурин?
-- Не забыл.
-- То-то, не забыл. Он с Бельским, помяни мое слово, съест нас, Шуйских.
-- Авось, подавится.
-- Авось да небось -- плохие, брат, кони!
-- Гм... Да коли ничего не поделать.
-- Как ничего не поделать? Разделить надо друзей-приятелей.
-- Поди раздели, коли они друг за дружку горой! Скажи что про Бельского -- Годунов немедля заступится, скажи про Бориса -- Бельский сейчас на дыбы.
-- Наперед, чем дело вершить, надо с умом собраться. Надобно полегоньку да помаленьку все обделать и сперва с одним покончить, а уж после и за другого приняться.
-- Н-да! Легко сказать!
-- Надо так устроить, чтобы заступаться им друг за дружку нельзя было... Вот хотя б пустить в народ молву что Бельский выделывает.
-- А что же?
Глаза Василия Ивановича хитро блеснули и забегали.
-- Царя он изводит зельем! -- вымолвил он тише прежнего и наклоняясь к брату.
-- Сдается мне, что это -- вранье одно.
-- А нам что? Пусть вранье, а только, если народ об этом узнает, Бельскому непоздоровится. Помрет царь Иван, скажем: царя Ивана извел, Федора тоже извести хочет, бояр погубить, а на царство посадить Бориску.
-- Гм... Да... Народ забурлит.
-- Дело, стало быть, я сказал?
-- Дело, дело! И впрямь надо пустить молву. Только как бы половчей?
-- Хитрость невелика -- шепни одному-другому... Хотя бы Ляпуновым-рязанцам да Кикиным -- живой рукой поднимут народ. Бельскому не сносить головы, а без него и Годунов не тот станет. Потом мы и до него доберемся.
-- Умная ты голова, Васька! Мне б никогда такой штуки не надумать! -- вскричал Дмитрий Иванович.
-- Надо мозгами шевелить поболее, вот что, тогда чего не надумаешь, -- ответил Василий Иванович и ухмыльнулся.
Дом боярина Бориса Федоровича Годунова тих и темен. Только в спальне самого хозяина мигает свеча, и сам он бодрствует. Ему жарко, и грудь тяжело дышит. Он распахнул сорочку на груди и ходит по спальне тяжелыми, неровными шагами.
Быть борьбе! -- это он твердо знает. Кто победит? Врагов много, очень много... А он один! Да он и не хочет иметь помощников. Беды и счастье не хочет ни с кем делить. Думают, Богдан Бельский -- его друг... Ему это только смешно! Если бы Бельский пал, это только развязало бы ему руки. Наружно, конечно, надо выказывать дружбу. Лицемерят все, лицемерит и он... Нет, нет! Не надо друзей таких, как Бельский! Неужели он, Борис Годунов, не осилит врагов! Осилит! Осилит!
Руки боярина сжимаются в кулаки, глаза сверкают. Страшную мощь чувствует он в себе.
А осилит, потом что?
И он даже жмурится от той картины, которая рисуется в его воображении.
-- Царский венец видим на твоей голове! -- вспоминаются ему слова астрологов.
Это пустяки -- предсказанию нельзя верить... Но эти же волхвы предсказали смерть Грозному... Завтра восемнадцатое марта. Свершится ли предсказанное? Тогда исполнится и то, что ему предсказано. Стать царем -- это что-то невозможное! Но если это будет, о! Он сумеет быть хорошим государем. Он знает это... Он знает, что все бояре, вместе взятые, не стоят его мизинца. Мелкие хитрецы -- они ничтожны. Все, все!.. Разве еще Шуйский Василий. Тот умен, хитер. Это -- могучий враг.
-- Но и ему меня не осилить! -- вслух произнес Борис Федорович и гордо закинул свою умную, красивую голову.
Марку Даниловичу не спалось. Он до сих пор еще не мог разобраться в впечатлениях протекшего дня. В его положении совершилась громадная перемена: еще вчера никому не известный "заморский выходец", сегодня он стал окольничим и вотчинником. Борис' Федорович сдержал свое слово: представил его царю. Марк отчетливо помнит сцену этого представления "пред царя". Он помнит, что был как в тумане, когда его вели по дворцу через палаты, хитро расписанные красками, покрытые позолотою, и все ждал увидеть царя. Он знал, что царь болен, что его введут к нему в опочивальню, и, значит, государь явится ему не в полном своем царственном блеске, но все-таки он ждал увидеть что-то великое, невиданное. И вдруг ему указали на изможденного старика, с желтым лицом, с впалыми тусклыми глазами, и шепнули:
-- Что ж ты! Бей челом, это же -- царь!
И он ударил лбом об пол.
Цо вот Грозный заговорил, глянул на него своими тусклыми, вдруг ожившими глазами, и куда делся желтолицый старик! -- перед Марком был царь -- это чувствовалось в каждом слове, в каждом движении.
Царь долго говорил с ним, вспоминал об его отце, о том времени, когда Грозный вместе с Курбским, Данилой Кречет-Буйтуровым и другими боярами ходил с войском брать Казань, о тягостях походных, о ратных подвигах...
-- Тогда еще Настя [Анастасия Романовна -- первая любимейшая жена Грозного.] жива была... Много годов прошло с той поры, -- добавил царь, и выражение тихой грусти легло на его лицо.
Потом царь приказал рассказывать молодому Кречет-Буйтурову об его житье-бытье за морем и в середине рассказа вдруг насупился, поглядел исподлобья на Марка.
-- Ты в ересь не впал?
-- Нет, царь-государь, не впал, -- ответил Марк Данилович, и сам слышал, что его голос дрожит, и мураши озноба бегут по спине: так подействовал на него взгляд "печального старца".
-- Ну, говори, говори! -- промолвил царь, расправляя брови.
Царь ли был в духе, понравился ли ему молодой Кречет-Буйтуров и его рассказ о "заморье", или так уж сумел устроить Борис Федорович, но Грозный не только не вспомнил, что Данило Кречет-Буйтуров был у него в опале, но даже пожаловал Марка Даниловича окольничим и даровал ему обратно отцовскую вотчину, о чем дьяку Щелкалову приказал немедля написать бумагу.
Степан Степанович, сведав о царской милости племяннику, поморщился.
-- Гм... Кречет-Буйтуровы николи в окольничих [Хотя чин окольничего был довольно высоким, но не имел чести и жаловался только людям не особенно родовитым. Люди хороших родов производились из низших дворцовых чинов в боярство, минуя окольничество.] не бывали... Напрасно принял... -- сказал он.
Узнав же о возвращении отцовской вотчины, дядюшка совсем стал хмурым.
-- Бок о бок с моей... Крестьян у меня переманивать будешь, -- проворчал он.
"Новая жизнь начинается только теперь, -- думал Марк, ворочаясь с боку на бок на своей постели. -- До сих пор я словно еще только собирался жить, теперь пойдет настоящая жизнь... Почему мне словно жутко? Дядя Карлос! Учитель! Свершу ли то, что ты велел мне свершить?"
Марк положительно не мог спать. Он встал с постели и прошелся по комнате. Его шаги гулко раздавались по тихому дому. Лампады светились перед образами тусклым, недвижным пламенем.
Жуткое чувство не прошло, а усилилось. Он оглянул комнату, и она показалась ему неприветливой и неуютной.
-- Словно темница, -- подвернулось у него сравнение. И он вдруг почувствовал себя чужим в этом московском дядином доме, одиноким. Перед ним встала комната-келья Карлоса, с ее огромным столом, заваленным рукописями, со скудной обстановкой, и его потянуло туда, к учителю. Этот учитель казался ему более родным, чем дядя: родство духа было сильней родства крови.
-- Мне бы радоваться -- родная земля меня ласково приняла, а я тоскую... Почему?
-- Потому что ты боишься борьбы, -- ответил ему внутренний голос.
Ответ этот был так неожидан, что Марк вздрогнул: ему показалось, что это прозвучало не в его душе, а пришло извне. Казалось, это сказал Карлос. Марк даже невольно оглядел комнату. В ней никого не было, и все оставалось по-прежнему.
-- Я не боюсь...
-- Нет, боишься. Ты хотел служить родной земле и падаешь духом на первых же порах. Что испугало тебя? Тьма, царящая на Руси?
-- Ах, не знаю, что со мной! Мне жутко...
-- Укрепись духом! Враг силен, но не бойся его; свет всегда побеждает тьму. Служи свету!
-- Я готов... Но я так одинок!
-- Стыдись! Одинок только тот, кто никого не любит. У тебя горячее сердце; полюби...
-- Кого любить?
-- Всех, кто достоин любви. Люби всех несчастных, всех погибающих во зле или во тьме. Тогда у тебя будут сотни друзей.
-- И все-таки я буду одинок. Меня будут любить, но мне не с кем будет поделиться своей думой заветной, своею радостью, своим горем. "Они" -- все эти несчастные, погибавшие, все эти темные, бедные люди, которым явлю я свет, не поймут меня потому, что их свет будет слишком мал в сравнении с моим...
-- Найди себе подругу, чистую душою и сердцем, любимую тобой и тебя любящую -- она поймет тебя.
-- Где найти такую?
-- Ищи и найдешь. Да она существует ближе, чем ты думаешь.
-- Кто, кто она? -- почти вскричал Марк. -- О, скажи!
И вдруг он вскочил как ужаленный. Волосы дыбом поднялись на его голове. Он спрашивал, отвечал... Кому? Кто был здесь?
Все было тихо, слышно было, как потрескивали лампады, где-то за печкой трещал сверчок.
Теперь эта тишина казалась боярину живой, он чувствовал, что словно какой-то незримый "некто" носился по комнате. Казалось, он слышал веяние его крыльев.
Между тем страх Марка прошел. Кто мог быть, если не Карлос, дорогой учитель?
"Разве расстояния разделяют людей? И вдали друг от друга мы все-таки будем вместе", -- вспомнились ему слова учителя.
-- Он, он пришел наставить меня, подкрепить... -- прошептал Марк.
Он перестал чувствовать себя одиноким, окончательно прошло и ощущение жуткости. Он прошелся по комнате и остановился у окна. Ночь была лунная. Вдали виднелся Кремль с его церквами, с кружевом стен, внизу вилась узкая улица, вся в темных и светлых пятнах от теней строений, от освещенных луною свободных пространств...
"Тишь и мир! -- подумал он. -- Всегда бы так было! -- И тут же ответил себе: -- Это была бы смерть: жизнь -- движение, борьба, но не сон".
-- Хорошо жить! -- прошептал он.
-- Хорошо жить! -- откликнулось в его душе, и он почувствовал жажду жизни, деятельности, движения, борьбы. Ему казалось, что нет таких бед житейских, из которых он не вышел бы победителем, нет таких испытаний, перед которыми он упал бы духом.
"Кто же это будет моей подругой? Знаю я ее или еще надо узнать?" -- подумал он.
И вдруг в его воображении пронеслось миловидное, тонкое, задумчивое личико с глубокими грустными глазами.
-- Таня! Падчерица боярыни Доброй! -- узнал Марк.