В первую минуту боярышня так была поражена неожиданным появлением Турбинина, что не могла вымолвить ни слова. Щеки ее пылали, кровь стучала в висках.
-- Александр Андреевич! Вот не чаяла видеть, -- наконец нашла она силы сказать.
-- А нешто чаял я здесь очутиться? И в мыслях не держал. Случай такой выдался... Погуляем, Катя... то бишь, Катерина Степановна... Ведь как это вышло, -- продолжал молодой боярин, идя рядом с Катей по дорожке. -- Приезжаю я в церковь день -- нет Кречет-Буйтуровых, приезжаю и другой, и третий -- все нет и нет. Что за притча! Ну, думаю, в воскресенье-то, наверное, прибудут молиться. Ан, и в воскресенье нет. Я и подумать что не знал. Дай-ка съезжу в усадебку к ним, узнаю, что там такое стряслось. Подъезжаю и слышу: поет в саду девица, и голос показался мне похожим на твой. Привстал на стременах, заглянул за забор -- и глаз оторвать не хочется: вижу, гуляет моя Катю... Катерина Степановна и песенку распевает... Что грустную песню такую, боярышня, петь надумала? Али тосковалось?
И Александр Андреевич так и впился в Катю взглядом. А она опустила глаза. Ей как будто страшно было встретиться с его взглядом.
-- Да, тосковалось, -- тихо ответила она.
Александр Андреевич словно обрадовался.
-- Тосковала? А с чего ж это тоска напала?
Катя молчала.
-- Боярышня!
-- Ась?
-- Серчаешь?
-- Я? За что?
-- За опросы мои.
-- Чего же серчать?
-- А что же не отвечаешь? Я вот тоже тосковал и, коли хочешь, скажу почему.
-- Скажи!
-- С того тосковал, что тебя не видел, -- вымолвил Турбинин и сам подивился и испугался своей смелости.
-- Пустяки говоришь ты, Александр Андреевич, -- смущенно пробормотала Екатерина Степановна.
-- Какие же пустяки, коли я извелся весь! -- воскликнул боярин. -- Знаешь, боярышня... э! Полно! Назову так, как зазывал когда-то!.. Катя, коли я дня тебя не вижу, сам не свой становлюсь. Что таиться, заполонила ты мое сердце, точно схватила его руками, вот этими самыми белыми, да и держишь, не пускаешь. Дороже ты мне матери родной теперь стала. Люба ты мне, ласковая моя, голубка, родная!
Кате хотелось и плакать, и смеяться от радости в одно и то же время. Сердце так билось, словно хотело выпрыгнуть из груди.
-- А тебе я не люб нисколечко? А? -- прерывистым голосом спросил Александр Андреевич и наклонился так близко к боярышне, что у той дух захватывало.
-- Ответь же, ответь же, Богом молю!
Катя вдруг подняла глаза, посмотрела на боярина долгим светлым взглядом и ответила:
-- Люб!
В то же мгновение руки Турбинина обвили ее, и один, другой, третий, без счету, поцелуй обжег ей щеки.
-- Милый! Родной! Пусти! -- вырывалась девушка и вырвалась, и побежала из сада, как испуганная козочка. А он бежал за нею и твердил:
-- Любишь? Любишь? Приди сюда завтра... Голубка! Ангел!
-- Приду! Приду, хороший мой! Только теперь пусти, пусти! -- лепетала Катя.
Она не помнила, как добежала до крыльца, миновала сени, поднялась в горницы.
-- Чтой-то ты чуть с ног меня не сбила! Экая оглашенная! -- воскликнула Анфиса Захаровна, столкнувшись с дочерью в дверях. -- Смотри, и телогрея на сторону съехала... Чего ты бежала, словно Мамай за тобой гнался?
-- Так... Я... Я испугалась очень... -- лепетала Катя.
-- Чего еще?
-- Мне показался там... Такой страшный... -- лгала боярышня.
-- Где? Кто? -- уже иным тоном спросила боярыня. -- Не у конюшен ли?
-- Да, да!
-- Так это домовой! Ишь, среди дня нечист выползает! Кто думать мог!.. Вечор его тоже видели... А все от того, что козла нет. Говорила ведь Степану Степановичу, а он все поеле да после. Вот тебе и дождались! Среди дня прохода крещеным нет! -- вскипятилась Анфиса Захаровна и пошла наводить справки, не видал ли еще кто-нибудь домового.
А Катя, скинув телогрею, опустилась на скамью и словно замерла, вся полная неведомого сладко-томительного чувства. Былой тоски -- как не бывало.