[*] - Король умер. Да здравствует король!
-- Завтра казнь волхвам. Слышишь, Борис?
-- Слышу, государь.
-- Поди и объяви им. Я сегодня бодрее, чем вчера. Лекарь искупаться велел мне в теплой воде. Приготовлено?
-- Сейчас будет готово, государь. Смешивают воду, чтоб была какая надобна.
-- Скорее! Сегодня мне не терпится в постели лежать. А ты, Борис, чего стоишь? Иди, как приказывал. Потом приди сказать, какую волхвы рожу скорчат, как выслушают весть.
Годунов удалился. Почти тотчас же вслед за его уходом поспела и ванна. "Дохтур-немчин" попробовал рукой температуру воды и проговорил:
-- Мошно.
С Грозного бояре сняли белье и бережно перенесли с постели в ванну. Царь нежился в теплой воде, брызгал с веселым смехом в придворных, шутил. По-видимому, его здоровье значительно улучшилось. С этим и поздравили царя бояре, но стоявший тут же "дохтур" скептически улыбался. Около трех часов пробыл царь в ванной, и, когда его вынули и одели, он сказал:
-- Мне теперь хоть бы в пляс пуститься и то нипочем!
-- Косударь! Не надо много каварить... Спокой нушно, -- сказал "дохтур".
-- А ну тя, басурманин! Так я тебя и послушаюсь. Иди-ка ты вон и ненадобен ты мне вовсе.
-- Твой воля, -- пожав плечами, ответил доктор и, отвесив низкий поклон, вышел из комнаты. За дверью он встретился с Годуновым.
-- Слышь, дохтур! -- шепотом сказал ему тот: -- Царю сегодня ведь, кажись, куда лучше?
-- Ой, нет, нет! Никакой надежды. Сердце совсем плох... Маленький сердиться -- и шабаш.
-- Да ну?! Может ли быть?
-- Тай Бог, чтоб до завтра прошил, вот что...
-- Та-ак, -- протянул Борис и, вместо того, чтобы войти в царскую опочивальню, повернул обратно и прошел к царевичу.
-- Борисушка! -- обрадовался тот. -- Что скажешь?
-- Ты бы, царевич, пошел к батюшке своему.
-- А разве нужно? Больше недужится?
-- Нет, ему лучше много. А так, проведать.
-- Ладно, ладно! Пойдем.
-- Нет, ты уж, будь добр, один иди, а я после приду.
-- Хорошо, Борисушка, хорошо!
Когда царевич пришел к отцу, тот, сидя на постели, собирался играть с Бельским в шахматы.
-- А, Федор! Проведать пришел? Чай, думал, что я уж ноги протягиваю?
Так неласково встретил сына Иоанн.
-- Ну, Богдан, расставляй, -- добавил он Бельскому. -- У меня белые, мой ход. Эх, как б поладнее начать!
Грозный довольно искусно играл в шахматы, и терять партию ему приходилось очень редко. В последнем обстоятельстве, впрочем, играло немалую роль и то, что обыграть царя часто бывало равносильно добровольному обречению себя на смерть, а таких смельчаков, конечно, не находилось. Однако было опасно и слишком явно уступать Иоанну пальму первенства в игре. Поэтому, чтобы играть с ним, нужно было соблюдать величайшую осторожность. Бельский был мастер на это. Почему-то всегда выходило так, что, несмотря на прекрасную атаку с его стороны, победителем оставался царь.
На этот раз Иоанн начал свою партию очень успешно и хохотал над досадой, деланной, конечно, -- Бельского.
В самый разгар игры пришел Годунов.
-- А-а! Борис! Ну, что волхвы-то, чай, повесили носы? -- спросил Грозный.
Борис Федорович замялся. Он как будто смущенно оглядел толпу бояр, молча стоявших у постели царя, и, смотря в поле, пробурчал:
-- Н-да... Малость...
-- Бориска! Ты чего бурчишь? Отвечай толком! -- прикрикнул на него царь.
Годунов тяжело вздохнул, потом, наклонясь к Иоанну и смотря на него в упор, быстро вымолвил:
-- Они сказали: день еще не прошел.
-- Так, значит, я...
-- Ты должен сегодня умереть.
Кровь ударила в лицо Иоанну.
-- Как смеешь! -- вскричал он, замахиваясь на Бориса, и вдруг захрипел и упал навзничь.
-- Царь кончается! -- воскликнул Годунов. -- Зовите владыку и попов!
Духовенство почему-то было уже во дворце наготове.
Над бившимся в предсмертных судорогах царем начали совершать, согласно выраженной им при жизни воле, обряд пострижения в иночество. Обряд этот был окончен уже над мертвым. В монашестве его назвали Ионою. Царь помер! эта весть с быстротой молнии разнеслась по Москве.
Народ заволновался, зашумел, заплакал.
Любил ли народ Иоанна?
Да, любил: было "нечто", связывавшее царя с народом -- это ненависть к боярам. Смерть Грозного являлась тяжким ударом. Народу как-то не верилось, что не стало "царя Ивана Васильевича, царя Грозного".
-- Извели его, батюшку! -- мелькнула мысль у темных людей.
-- Извели, извели! -- шептали те, кому нужно было. -- Извели! Бельский извел!
Глухое брожение начиналось в народе.
Едва прошел слух о смерти Иоанна, во дворец со всех концов Москвы потянулись бояре, окольничьи и других чинов служилые люди. Степан Степанович, имевший какой-то маленький придворный чин, и Марк Данилович также поспешили во дворец.
Марк видел царя Иоанна всего один раз, слышал о нем ужасные вести, но, когда взглянул на длинное, исхудалое, прикрытое монашеской рясой тело царственного покойника, ему стало грустно.
-- Упокой, Боже, душу раба Твоего, отпусти ему воль ные и невольные прегрешения! -- с глубоким чувством прошептал он, молясь над трупом Иоанна.
В палату то и дело входили бояре, окидывали покойника невнимательным взглядом, преклонялись перед телом почившего и спешили удалиться на поклон ц живому царю.
Молодой Кречет-Буйтуров не спешил. В его развитом, пытливом уме мелькали вопросы, и он тщетно пытался разрешить их. Чья жизнь только что окончилась? Жизнь ли великого мужа или жизнь безумца? Почему в почившем царе великое добро так было смешано с великим злом? Быть может, сильный ум видел вдали цель, незримую другим, и стремился к ней, и отсюда все его ошибки: разве знает ворон, что видит царственный орел с высоты своего подоблачного полета?
-- Ну, будет здесь стоять! Пойдем, присягнем да поклонимся царю новому, -- шепнул племяннику Степан Степанович.
Они вышли.
Новый царь Федор сидел в кресле, согнув спину, наклонив голову. Бояре присягали, подходили, кланялись ему, поздравляли со вступлением на царство -- лицо Федора Иоанновича оставалось безучастным. Голова его заметно тряслась. Юный царь имел болезненно-старческий вид, его белокурую жидкую бороду хотелось принять за седую.
"Не в отца выдался сын! Кажись, не сможет он сделать ни зла, ни добра!" -- подумал Марк, кланяясь царю после присяги.
Подле кресла царя стояли несколько бояр. Это были назначенные Иоанном руководители сыну: Бельский, Борис Годунов, Мстиславский, Юрьев, Иван Шуйский.
На этот "пяток" поглядывали чаще, чем на самого царя: все знали, что не от Федора, а от этих бояр будут сыпаться и опалы и милости. Надменнее всех из них казался Бельский: в нем было трудно признать недавнего покорного раба царя Иоанна. Борис Федорович Годунов скромно держался в стороне.
-- Смотри-ка, -- показал Степан Степанович племяннику на суетившегося маленького роста боярина.
Марк вгляделся и узнал князя Василия Ивановича Шуйского. Василий Иванович переходил от одного боярина к другому, перешептывался, покачивал головой.
-- Чего это он?
-- Известно, лисит лис, -- ответил Степан Степанович.
Чья-то рука легла на плечо старого Кречет-Буйтурова.
Он обернулся.
-- Ба! Дмитрий Иваныч! Ты как здесь?
Кириак-Луйп самодовольно улыбнулся.
-- Э! Прискакал! Теперь, брат, мы иначе заживем.
-- Что так?
-- У Ивана-то царя я в опале был, ну, а у Федора иная статья: я и с Бельским в родстве, и Годунову не чужак.
-- Вот как! Я не знал.
-- Да. Пойду к царю на поклон.
-- Слышь, Дмитрий Иваныч, заглядывай-ка ко мне в вотчину-то.
-- Загляну, загляну. Дельце у меня есть для тебя.
-- Какое?
-- Будет время, покалякаем. Торопиться нечего. Прощай пока!
И Кириак-Лупп направился к креслу царя.
-- Ишь, выйдет теперь в люди, черт! -- завистливо проворчал Степан Степанович, смотря вслед Дмитрию Ивановичу, и подумал: "Напрасно я тогда хвастался перед ним новым тегиляем".