В сумерках весеннего вечера неясно рисуются две фигуры. Это -- Илья Лихой и Аграфена. Холоп хмур, девушка задумчива.
-- Принесла его нелегкая не в пору. Думал дней потеплее дождаться да тогда и утечь с тобой, ан, видно, придется раньше, -- говорил Илья.
-- А у тебя все уж слажено для ухода?
-- Ну, вестимо же. Выберем только денек поудобней да и тягу. А ты что спрашиваешь?
-- Да так, Господи!
-- То-то так! Знаем мы вашу сестру! Может, тебе бежать неохота? Ведь и то сказать, что я? Холоп да еще беглый к тому же буду, а он -- боярин богатый. Вестимо, слаще стать боярской полюбовницей, чем женою холопишки безродного. А? Так?
Глаза Ильи сыпали искры.
-- Что ты! Как и думать такое можешь? Попросту спросила, потому лишь, чтобы, как убежим, так не нашли бы нас.
-- Гм... Да... А чего ж ты сама к боярину подлезаешь?
-- Я?! Откуда взял такое?!
-- Все говорят...
-- Кто все? Кто? -- и в голосе Груни послышалось такое негодование, что Илья смутился.
-- Да вот хоть бы Таська Рыжая.
-- Верь ей, клеветнице, больше, так она еще и не то скажет. Ах, Ильюща, Ильюша! Не люба я тебе, видать! -- с горечью промолвила Груня.
-- Кабы не люба была, стал бы я изводиться так? Ведь извожусь я, Грунюшка, извожусь!..
-- Милый мой, соколик! Зачем в сердце свое пускаешь думы черные? Зачем веры мне не даешь? Уж я ль не люблю тебя, желанного моего?
-- Верю тебе, Груня, верю, а что я с собой сделаю, коли думы черные покоя не дают? Ах, милая! Только тогда и успокоюсь, когда мы сбежим отсюда, заживем на волюшке... Родная моя!
И Илья крепко обнял Аграфену.
-- А только, -- добавил он через минуту, -- ты смотри не сдавайся на улещанья боярские.