В ясное апрельское утро Марк Данилович верхом на коне выехал из Москвы. Он ехал в свою вотчину. Отправлялся туда "царский окольничий" уже не впервые. Он успел не раз побывать в вотчине и со Степаном Степановичем, и один. Уже по его приказу старый отцовский дом, стоявший много лет заколоченным, приводился в пригодный для жилья вид.
Первая поездка оставила в молодом Кречет-Вуйтурове сильное впечатление. Когда он увидел лежащее на косогоре сельцо, сердце его сильно забилось: он увидел место, где жили его отец и мать, где родился он и его сестра. Село показалось ему даже как будто несколько знакомым, не было ли это смутным воспоминанием о тех днях, когда он бродил здесь младенцем?
Он со странною грустью вошел в обветшалый пустой родительский дом. Почему-то сердце его тоскливо сжалось, когда он взглянул на черные, покрытые местами пятнами плесени стены комнаты. Произошло ли это от мысли, что он одинок, совершенно одинок в старом родительском гнезде -- ни отца, ни матери, ни сестры -- никого! Отец умер, Бог знает, где находятся мать и сестра, да и живы ли? Быть может, тоска Марка была злым предчувствием грядущих бед и несчастий, которые придется ему пережить под кровом отчего дома? Как бы то ни было, Кречет-Буйтуров решил здесь поселиться.
Когда он после осмотра дома спустился на крыльцо, целая толпа мужиков и баб подвалила к нему. Это был одетый в лохмотья, исхудалый от голодухи люд.
-- Что вам, братцы? -- спросил Марк Данилович и ничего не мог понять из их причитаний и сбивчивого бормотанья.
-- А это они в кабалу к тебе, боярин, просятся. Год-то, вишь, плохой был, ну и обнищали, -- прояснил старик древний, единственный охранитель боярского дома и то не в силу какого-либо обязательства, а просто потому, что он, не имея пристанища, поселился в подклети всеми покинутого дома.
-- В кабалу, батюшка, в кабалу! Прими, кормилец, не откажи! -- заговорили в толпе, и весь люд с воплями и причитаниями поклонился ему в землю.
Марк Данилович смотрел на них с глубоким чувством сострадания. Значит, велика и непосильна была нужда, если высший дар человека -- свободу они готовы были отдать за кусок хлеба, за тесный угол и молили о принятии их в рабство, как о высшем благе!
-- Встаньте, добрые люди! Не Бог я, чтобы мне в землю кланяться! И без этого помогу я вам: будете сыты, обуты, и угол у вас будет...
Люд радостно заговорил и еще пуще закланялся.
-- А только в кабалу я вас не приму, -- добавил Кречет-Буйтуров.
Поклоны моментально прекратились, лица вытянулись.
-- Как же так, батюшка? Сам же говоришь...
-- У меня рабов не будет: не дело человеку рабов иметь: все люди одинаково Господом сотворены. Живите у меня, работайте, а за работу положу вам жалованье и харчи. Поняли?
Но мужички поняли не сразу. С ними пришлось еще долго толковать, а когда поняли -- повеселели. Между ними
Марк выбрал старика потолковее и сделал его ключником, а стало быть, главарем над всеми; тут же ему отсчитали и денег для закупки необходимых припасов, для раздачи жалованья. Все это производилось без всяких записей и исключительно основывалось на доверии, и Кречет-Буйтуров был твердо уверен, что его не обманут. Новоназначенному ключнику он поручил дать каждому работу по его силам и уменью.
Таким образом составилась, быть может, первая на Руси в то время свободная дворня.
Потом Марк объехал села. Кроме села на косогоре, были еще село и две деревни: вотчина была велика и с одной стороны граничила с вотчиной дядюшки, с другой -- с поместьем боярыни Доброй, т. е. растягивалась чуть не на десяток верст. Везде Марк Данилович натолкнулся на одно и то же: грязь, нищета и приниженность крестьян в силу этой нищеты. Что приниженность была именно следствием нищеты, это явствовало из того, что крестьяне той эпохи еще не были крепостными и, при достатке, не очень-то любили ломать шапку перед помещиком: коли крут очень либо не в меру корыстен боярин, так дождался Юрьева дня да и перешел на землю другого боярина; еще тот же крутой нравом помещик станет кланяться да просить остаться и начнет сулить всякие поблажки. Но много ли было достаточных крестьян? Раз, два -- да и обчелся; все остальное крестьянство было голью неприкрытою. Оттого-то и кланялось оно вотчиннику и бежало к нему в кабалу, чтобы добывать этим путем корм.
Марку Даниловичу было до слез жаль этих забитых, погрязших в глубоком невежестве и нищете людей, и великие планы слагались в его голове. Как-то он заикнулся о своих намерениях своему дядюшке. Тот расхохотался над ним:
-- Дурень! Да коли мы смердов не станем гнуть, так они нас согнут!
Марк Данилович не возражал: спорить с дядей было бесполезно. Не любил молодой Кречет-Буйтуров и ездить в свою вотчину со Степаном Степановичем: ему не нравилось обращение дяди с крестьянами -- старик говорил с ними, как со своими рабами. Вскоре от дядиного сопутствия он был освобожден тем, что старик опять уехал в свою вотчину, а Марк остался в Москве до тех пор, пока дом не будет совершенно исправлен. Кроме того, ему как окольничему нужно было дождаться венчания на царство Федора. Как сказано, в свою вотчину он пока только изредка наезжал. Теперь он ехал по той причине, что близился Юрьев день и надо было заключить условие с крестьянами о пользовании ими землею. Он нарочно откладывал поездку, чтобы отправиться в хорошую погоду. Дождавшись, по-видимому, "доброго дня" и выехав из Москвы, он убедился в неудаче своего выбора: ясное утро испортилось. Набежали тучи, несколько раз начинался было дождь, но проходил. Боярин досадовал, но делать было нечего, приходилось продолжать путь.
До вотчины Марк Данилович добрался, однако, благополучно: погода более грозила стать дурной, чем стала такою на деле. -
Крестьяне уже поджидали его приезда и толпились у крыльца дома. Не дожидаясь их причитаний и низких поклонов, молодой окольничий объявил условия "посадки на землю" такие, что крестьяне радостно вскрикнули: эти условия были вдвое легче тех, какие предлагали даже самые некорыстные из окрестных вотчинников.
-- А-ай, да и что ж это за человек добрый! -- говорили крестьяне, расходясь по избам.
-- А и не человек, а прямотка ангел Господень!
В вотчине Кречет-Буйтуров пробыл недолго.
-- Как же это ты так, господин добрый, один ездишь и даже без сабельки? -- заметил сторож Михей, провожая боярина.
-- А что? Шалят разве?
-- И-и! Здорово шалят. Намедни проезжал тут боярин один: догола раздели. Ты б мужичков провожатых взял.
-- Э, ничего! Доберусь! -- беспечно ответил Марк.
Та дорога, по которой он приехал из Москвы, как он узнал в вотчине, делала крюк версты в две. Существовала более короткая, проходившая вблизи вотчины боярыни Доброй. По этой дороге и направился молодой Кречет-Буйтуров.
Дорога шла то леском, то полями. Весенняя распутица была в полном разгаре. Коню приходилось поработать немало. Марк, хотя и подгонял его, но прекрасно сознавал, что подбавить рыси конь по такой невылазной грязи не в силах. Молодой боярин то и дело поглядывал на небо, которое все более заволакивалось тучами. О разбойниках он и думать забыл.
Проезжая мимо усадьбы Василисы Фоминичны, он подумал: не завернуть ли ненадолго? И почему-то перед ним пронесся образ миловидной златокудрой девушки. Роскошная красота боярыни не вспоминалась ему. Его так и тянуло в усадьбу, но он бежал от искушения.
-- В Москву поскорей надо: и то, того и гляди, дождь соберется, -- решил он, минуя усадьбу.
Вскоре дорога пошла лесом. Узкая тропа змеей вилась между деревьями. ПахЛо распускающейся зеленью. Там и сям из пуха почки выглядывал зеленый край листа. Безлистные деревья уже не казались черными и печальными -- пух почек кидал на лес сероватый налет.
Боярин почти выпустил из рук поводья и глубоко задумался. Пряный запах весны пробуждал в его сердце какие-то неясные желания. Ему вдруг стало совсем грустно, но он сам не знал, о чем грустит -- так, какая-то беспричинная тоска.
Странный крик не то какой-то птицы, не то неизвестного зверька пронесся по лесу и стих.
Марк поднял голову, конь заострил уши.
"Что это за крик?" -- подумал молодой боярин.
Ответ не замедлил появиться в образе десятка вооруженных дубинами мужиков, выступивших из-за деревьев.
Кречет-Буйтуров не успел опомниться, а уже несколько пар рук схватились за узду коня и самого боярина тянул с седла мужичина свирепого вида, приговаривая:
-- Ну-ка, лезь с коня долой!
-- Что вам надо? -- спросил Марк.
-- Гмм... Чудное дело! Коня твоего надо, одежки твоей! Отдашь добром все -- иди себе тогда куда знаешь, -- со смехом сказал тот же мужик, который стаскивал Марка Даниловича с седла.
-- Так это вы грабить средь бела дня?! Эй! Ко мне! Ко мне! Грабят! -- крикнул Кречет-Буйтуров, хлеща разбойника по лицу тяжелой нагайкой.
-- А! Так ты не хочешь добром! Мы ж тебя! -- загалдели разбойники, и тяжелые удары посыпались на боярина.
Он защищался как мог, продолжая звать на помощь. Но борьба была неравна. Скоро он был сбит с седла. Чье-то тяжелое колено придавило ему грудь. Блеснул нож.
"Конец! Смерть! Неужели смерть?" -- мелькнуло в голове молодого человека. И эта мысль показалась ему какой-то дикой, невозможной.
А смерть близилась.
-- Приканчивать? -- спросил над ним хриплый голос.
-- А что ж, чего и не прикончить? -- послышался хладнокровный ответ.
Холодное лезвие ножа прикоснулось к горлу и полоснуло его.
-- Постой, постой! Едут! Беги! Коня-то, коня в лес прячьте, ребята! -- послышались торопливые крики.
Через мгновение Марк Данилович лежал один на лесной дороге. Издали доносились скрип телеги и говор нескольких голосов.
Кречет-Буйтуров попробовал приподняться и не мог. Его тело словно одеревенело -- удары дубин дали себя знать. Хотел крикнуть -- голос не повиновался. Словно легкая дымка застлала зрение. Он, как сквозь сон, слышал над собой возгласы:
-- Не дорезали, Бога благодаря, душегубы.
-- Видать, рука дрогнула.
-- Еще бы! Не легко, чай, человека прирезать.
-- Куда ж мы его, сердешного, свезем? Кабы он хоть сказать мог, где дом-то его, а то, вишь, он еле жив: прикрой он очи -- ни дать ни взять упокойник.
-- Усадьба боярыни Василисы Фоминишны тут недалече. Не туда ль его отвезти?
-- А и впрямь! Ближе и дома нетути.
Марк чувствовал, что его подняли, понесли. Он смутно, где-то высоко над собой, различил миловидное, бледное личико падчерицы боярыни Доброй, расслышал удивленно-печальный возглас грудного голоса...
Дальше тьма.