Высокая, худощавая, несколько неладно скроенная боярыня сидела за питьем утреннего сбитня. Тут же за столом сидел Александр Андреевич Турбинин. Между ним и боярыней было заметно сходство в чертах лица. Молодой боярин как будто несколько волновался. Он то опускал кружку со сбитнем и взглядывал на боярыню, будто собираясь что-то сказать, то опять принимался за сбитень. Наконец он решительно оставил кружку.
-- Матушка!
-- Что скажешь?
-- Давно сбираюсь потолковать с тобой я малость.
-- А ты не сбирайся, а толкуй.
-- Надумал, вишь, я... Потому, говорят, не подобает быти человеку единому... -- тянул Александр Андреевич.
Лицо его матери, Меланьи Кирилловны, стало серьезнее.
-- Ну?
-- Хочу я себе жену сватать.
-- Доброе дело! Не раз уж я тебе говорила об этом, а ты все отлынивал. Невест и не перечтешь тут...
-- У меня на примете есть.
-- Кто такая?
-- Дочка Степана Степановича Кречет-Буйтурова.
-- Ну, эта, пожалуй, у тебя мимо носа проедет.
-- Это почему?
-- Ведом мне нрав Степана Степановича -- корыстный старик. Он зятька себе метит побогаче подобрать.
-- С отцом в дружбе был, опять же и меня любит, да и уж будто я -- такой бедняк? Сдается мне, что он не прочь будет породниться.
-- Что попусту толковать? Там видно будет! Вот как придет Феоктиста, так и пошлю ее сватать за тебя Катю...
-- Чем ждать ее, лучше б ты сама съездила, матушка.
-- Съезжу и я, только наперед надо сваху послать.
Дня через два после этого разговора сидела у Анфисы
Захаровны Кречет-Буйтуровой маленькая худощавая старуха в темном сарафане и синем повойнике на голове. Блеклые глаза ее так и бегали. Говорила она сладким голосом; улыбка, казалось, никогда не покидала ее тонких губ.
-- Ты не хлопочи, матушка Анфиса Захаровна. Я ведь так, мимоходом, спроведать забежала. Шла, это, мимо, дай, думаю зайду...
-- От хлеба-соли, Феоктистушка, не отказываются, -- ответила боярыня, между тем как Фекла уже уставляла стол разными яствами.
-- Ты отколь же шла?
-- Да к Москве пробираюсь -- давно уже чудотворцам московским не кланялась.
-- Доброе дело, Феоктистушка, -- сказала Анфиса Захаровна, а сама подумала: "Как пить дать свахой пришла... Только от кого?" -- В Москве будешь -- за нас, грешных, помолись.
-- За своих благодетелей да не помолиться!
-- Пожалуй за стол, Феоктиста.
-- Ох, уж не знаю, как я и есть буду? -- сказала сваха, помолившись на иконы и садясь за стол.
-- А ты принатужься.
-- И то принатужусь.
Она и принатужилась так усердно, что через час половины поданных на стол яств как не бывало.
-- Ох, грехи наши тяжкие! До чего я налопалась, -- промолвила Феоктиста, отодвигая от себя тарелку.
-- А ты б вот этого кусочек еще...
-- Нет, уж уволь -- в рот не идет.
-- Так сбитеньку либо кваску испей.
-- Кваску, пожалуй что...
-- Сегодня ночевала я у Меланьи Кирилловны. Поклон она тебе прислала, -- говорила старуха, прихлебывая квасок.
-- Благодарствую. Здорова ли она?
-- Здорова, Бога благодаря. Добреющая она боярынька, одно слово -- андел!
-- Да, она точно что... -- ответила Анфиса Захаровна и насторожилась, чуя, что Феоктиста как будто начинает переходить к делу.
-- Андел! -- повторила сваха. -- Вот уж верно можно сказать -- будь она кому мачехой либо свекровью -- чужого века не заела бы.
-- Что говорить, добрая, добрая...
-- А нищей-то братии как она помогает. По субботам сени полные наберется нищих-то, и всем -- кому грош, кому и два... никого не обидит. Оно точно: у ней и достаточек есть.
-- Чай, не велик?
-- Ну, не скажи -- изрядненький. Покойник так и разделил: половину всего жене, половину сыну... У Александра Андреича столько же достатка выходит, сколько и у матери евонной. Парень -- не бедняк... А уж и парень! Золото, а не человек! Окромя ласки да доброго слова, ничего от него и не услышишь. И разумен, и не урод.
-- Да, он -- парень хороший.
-- А где ж Катюша? Здесь все была...
-- Ушла она к себе в горенку. Чай, за пяльцы села.
-- Соскучилась, знать, с нами-то сидючи. Вестимо, девица молодая, нешто занятно ей наши речи слушать! Время-то как бежит -- давно ль малой девочкой Катя была, а теперь уж невеста.
-- Точно что, а только мы выдавать не торопимся.
-- Чего торопиться! В вековушах не останется.
-- Ну, вестимо.
-- И лицом она красавица, и прикрута за ней немалая... Ведь не малая?
-- Степан Степанович, чай, для дочки не пожалеет.
-- Для нее пожалеть -- для кого же и не жалеть? Вестимо, Катя не засидится, и зря спешить нечего, а только всё же родительскому сердцу приятней дитё свое поскорей замужем увидать, внучат поласкать.
-- Это ты верно, а только народ ноне пошел все такой непутевый. Выдашь этак дочку, да потом, цожалуй, и плакаться придется.
-- С разбором надо женихов искать. А только много есть и добрых парней, не все уж гуляки да сорви-головы. Вон хотя бы Александр-то Андреич -- чем Катюше не пара?
И сваха пытливо уставилась на боярыню. Но Анфиса Захаровна и сама была тертый калач -- лицо ее было непроницаемо, как маска.
-- Молод он еще! -- равнодушно промолвила она.
-- Так нешто это -- помеха? Чай, не стариками люди женятся.
-- Так-то оно так, а только у него, чай, еще ветер в голове.
-- Поищи по всей Москве другого такого разумника -- не сыщешь.
-- Да я его не хулю.
-- И Степан Степанович, кажись, его любит.
-- Мальцом знал.
-- Вот видишь. Эх, ей-же-ей, что за парочка бы была их -- загляденье! Он пригож -- она еще пригожей, он добр -- она еще добрей... Эх, будь моя воля -- сейчас бы под венец их поставила!
-- Мужняя воля, не моя.
-- А ты б поговорила с ним.
-- Поговорить можно.
-- К тебе на деньках Меланья Кирилловна заглянуть сбирается.
-- Милости прошу.
-- Приду с нею и я.
-- А чудотворцы московские?
-- Успею еще побывать, коли Бог дней продлит.
-- А и ловка же ты, Феоктиста!
-- Хе-хе! Что за ловка! Ловчей меня люди бывают.
-- А только я давно смекнула, что ты от Меланьи Кирилловны свахой прислана.
-- Да я ж на то и била, чтоб ты смекнула, а напрямик сказать было не рука: вдруг да не по нраву сватовство придется, так ты б меня, может, и помелом да по загривку.
-- Эвось! Уж и помелом!
-- Все может статься, как человек осерчает. Так ты со Степаном-то Степановичем поговори!
-- Как сказано.
-- А мы на деньках...
И сваха стала прощаться.