Войдя в комнату и увидев падчерицу, Василиса Фоминишна нахмурилась.
-- Танька, ты опять здесь! Пошла вон -- боярин не так уж недужен, как прежде, не гоже тебе тут быть! -- проговорила она.
Боярышня медленно удалилась.
-- Напрасно ты гневаешься на нее, Василиса Фоминишна! Она, словно ангел небесный, исцеленье мне приносит.
-- Уж ангел, нечего сказать! -- презрительно промолвила боярыня. -- Ну, что? Лучше ли тебе, соколик? -- добавила она иным тоном.
-- Слава Богу, куда лучше. Скоро и в путь можно.
-- Торопиться нечего, погости у нас, коли с нами не скушно, -- говорила Добрая, не сводя с лица Марка ласкового взгляда.
Странное чувство испытывал Марк Данилович всегда, когда находился в обществе Василисы Фоминишны. Чувство это было похоже на смутное предвидение какой-то опасности. Если при появлении Тани у него становилось светло на душе, то, наоборот, приход ее мачехи навевал на него что-то вроде тоски. Его сердце начинало тревожно биться; разговорчивый с Таней, он не находил слов для беседы с боярыней. Пробовал он было заговорить с ней, как с Таней, о своих планах и намереньях, она слушала его рассеянно и зевала. Зато чуть разговор касался любви, она оживлялась и бросала на молодого гостя такие взгляды, что Марк Данилович смущался.
-- Скучно -- не скучно, а не век же мне тут гостить.
-- Дела разве есть спешные?
-- Нет, да уж пора: слава Богу, благодаря тебе да боярышне я хворь одолел, раны зажили. Ты вот сказала: "Коли не скучно", а знаешь ли, что мне болеть веселее было, чем здоровым быть.
-- Вот тебе на!
-- Верно слово! Пока я здоров был, все я один-одинешенек, а тут-то ты навестишь, то Татьяна Васильевна.
-- А зачем живешь одиноким? Женился бы, -- сказала боярыня, и странная нотка послышалась в ее голосе.
-- И то думаю...
Лицо Василисы Фоминишны покрылось яркой краской.
-- Доброе дело... За тебя всякая пойдет... хоть вдова, хоть девица.
-- У меня уже на примете есть.
-- Вот как!
Глаза боярыни Доброй так и сияли.
-- Хочу сказать кое-что тебе, Василиса Фоминишна.
-- Говори, говори, соколик!
-- Да что-то не говорится.
-- Что же так?
-- Будто боязно.
-- Боязно? Чего бояться? Верно сделается, как ты думаешь.
Это было сказано таким многозначительным тоном, что молодой окольничий удивленно взглянул на свою собеседницу.
"Неужели она догадалась, что люба мне Таня?" -- подумал он.
-- Бог знает!
-- Сказывай, родной сказывай!
-- Ты прости, боярыня, что делаю не так, как у русских спокон века заведено -- ни сватов не засылаю, ни свах, ни про прикруту речь вести не буду...
-- Так-то лучше еще, Марк Данилович... Говори, говори! -- сказала боярыня, вся пылая.
Кречет-Буйтуров не смотрел на нее.
-- Просить я тебя хочу... -- тянул Марк.
-- Ну, ну!
-- Чтоб ты выдала за меня свою падчерицу, -- быстро вымолвил он, собравшись с духом.
Ответом ему было молчание.
Он поднял глаза на боярыню и изумился, испугался той перемене, какая в ней произошла. Лицо ее было мертвенно-бледно, и черты искажены. Глаза выражали испуг и страдание.
-- Что с тобой, Василиса Фоминишна? -- воскликнул он, приподнимаясь.
-- Ничего, пройдет, -- ответила она глухо, прикладывая ладони к вискам.
Через несколько минут она встала и направилась к двери.
-- Василиса Фоминишна! -- остановил ее боярин.
-- Что?
-- Ответь же, выдашь али нет за меня падчерицу?
-- Нет.
-- Почему же? -- растерянно пробормотал Марк Данилович.
Стоявшая уже у выхода боярыня медленно приблизилась к нему.
-- Почему? Потому, что она -- не пара тебе, -- заговорила она, задыхаясь и низко наклонясь к лицу Марка, -- потому, что ты -- сокол и соколиху надо в подруги тебе; потому... потому что ты люб мне, соколик мой, и не уступлю я тебя ей, глупой девчонке. Вот почему, родной ты мой, милый сокол!
Она охватила руками шею Марка, покрыла лицо его поцелуями.
-- С первого раза, как увидела я тебя, полюбился ты мне... Виновата ль я, что красавцем ты таким уродился, что не похож ты на других людей? Ах, родной, золотой! Пусть и я тебе полюблюсь хоть капельку. Полюби! Полюби!
В ее голосе слышалась мольба. Она продолжала осыпать боярина поцелуями.
"Вот оно, предчувствие-то злое, к чему было!" -- мелькнуло в голове боярина.
Он высвободился из объятий Василисы Фоминишны.
-- Оставь, боярыня, негоже... Люба мне Татьяна Васильевна и никто боле, -- сказал он.
-- Неужели это -- твое последнее слово?
-- Последнее.
-- Смилуйся, родной, милый!
Василиса Фоминишна плакала.
-- Ах, боярыня! Да, нешто сердцу прикажешь? Люба мне одна падчерица твоя и никто боле, и, коли отдашь ее за меня, вечно тебе спасибо буду говорить.
-- Не отдам! -- вдруг, выпрямляясь, крикнула Добрая.
-- Грех тебе будет.
-- Хоть сотня грехов, мне все равно! Не отдам! Я мучусь, мучься и ты. Да еще мало с тебя этой муки! У! Если б силы у меня были, кажется, взяла бы да и разорвала б тебя сейчас! -- говорила боярыня, и лицо ее исказилось от злобы, губы побелели, в глазах сверкал злобный пламень.
-- Вот ты какая!
-- Да, вот я какая! Не отдам! Слышь, пока жива -- не отдам! -- и с этими словами она направилась к двери и вышла, не обернувшись.
Невозможно описать, что делалось в душе Марка Даниловича. Это была какая-то смесь разнородных чувств. Но преобладала тоска, глухая, давящая.
Он еще около недели пробыл в доме боярыни Доброй... Ни разу за все это время в его комнату не вошли ни Василиса Фоминишна, ни Таня. За Таней был установлен строгий надзор, чтобы она даже мельком не заглянула в комнату боярина.
Когда он уезжал, Василиса Фоминишна вышла его проводить.
-- А где боярышня? Проститься бы надо.
-- Она за работой сидит. Негоже девке с молодыми парнями прощаться, -- услышал он суровый ответ от боярыни.
Марк Данилович поблагодарил ее за гостеприимство и помощь, но простился холодно.
Она проводила его злым взглядом.
Выходя за ворота, боярин посмотрел на окна терема, ожидая, не мелькнет ли там златокудрая головка Тани, но там никого не было.