-- Оставался бы лучше ночевать, Дмитрий Иванович, что за радость ночью в пути быть!
-- Нет, беспременно надо в Москву, дела такие, -- ответил Степану Степановичу Кириак-Лупп, не совсем твердыми шагами направляясь к двери.
-- Я к тому, что шалят здесь ноне очень. Вон намедни усадьбу Герасима Стратилатовича сожгли и пограбили... Ты, чай, знаешь Герсима-то Стратилатовича?
-- Ну, еще бы! Так пограбили его? Жаль! А только он и трусишка большой, потому, может, этакое и приключилось: другой такого бы гону задал ворам, что они и своих не узнали б! Да коснись до меня -- я б им задал! -- говорил, остановись перед дверью и приняв воинственную позу, Дмитрий Иванович.
Кречет-Буйтуров ухмылялся в усы.
-- Ты, -- хват, что и говорить.
-- Да уж, не хвалясь скажу, никогда трусом не был! -- сказал Кириак-Лупп и вдруг круто повернул разговор: -- что невестушка-то оправилась ли?
-- Ничего теперь, слава Богу!
-- Чай, ждет не дождется свадебки-то? Хе-хе-хе! Эх, взглянуть бы на нее одним глазком!
-- Не водится этого, знаешь, Дмитрий Иванович.
-- Все это пустое, что не водится. Теперь я ведь, почитай, что и не чужак для нее -- без мала муж ейный.
-- То-то и оно, что без мала.
-- Да я, ей-ей, одним глазком! Сделай милость!
-- Разве уж дружества нашего ради?.. Эй, кликнуть Катьке, чтоб пришла сюда!
В ожидании прихода невесты Кириак-Лупп говорил без умолку.
-- И как это я хорошо надумал съездить сюда. С утра меня сегодня скука брала. Так вот, ровно бес в ухо жужжит: "съезди да съезди!" Одначе, смекаю, что совестно -- седмицы не прошло, как я был здесь.
-- И не стыдно тебе?
-- Да ведь, хоть и знаю, что ты -- хозяин радушный, а только все ж, думается, коли не к разу попадешь, так ты и поморщишься.
-- Вот выдумал!
-- Чай, человек же ты, как и все? Ну, как про других, так и про тебя подумаешь. Думал я, думал, да и не стерпел -- поехал!
-- И хорошо сделал.
-- И про что и говорю. И угостился я порядком, и побеседовал по-приятельски и на невестушку полюбуюсь... Чего лучше! А! Вот и моя красавица!
Катя стояла перед ним бледная, исхудалая, угрюмая. В ее взгляде, устремленном на жениха, выражалась злоба.
-- Что же не кланяешься, дурища? -- сурово заметил ей отец.
Она отвесила поклон и снова приняла прежнюю позу. Дмитрий Иванович разглядывал ее с плотоядной улыбкой.
-- Да, с тела маленька спала, и лик малость побелел, а только ничего, все ж красоточка! Ай, да и женка же будет у меня! -- сказал он и потрепал боярыню, которая с отвращением отшатнулась, по щеке.
-- Стыдится, хе-хе! Погодь малость, скоро ко мне попривыкнешь!
-- Ну, иди себе! -- приказал Кате отец.
Боярышня вмиг убежала.
-- Уж и прогнал? Ишь какой! Делать нечего -- надо плестись мне, горемычному, -- сказал Кириак-Лупп, выходя вместе с хозяином в сени.
-- Знаешь что, Митрий Иваныч, пошлю-ка я с тобой хоть холопишку -- все побезопасней, -- промолвил Степан Степанович, когда гость взбирался на седло.
-- Пошли, пожалуй, а только я ведь и один доберусь.
-- Вдвоем все ж лучше. Вишь, темнеет уже совсем. Филька!
-- Ась? -- отозвался коренастый молодой парень.
-- Поезжай-ка проводить боярина. Завтра вернешься.
-- Слушаю, боярин, -- ответил Филька и пошел седлать себе коня.
Было уже совсем темно, когда Кириак-Лупп с холопом добрались до леса.
Весело балагуривший все время с Филькой боярин стал гораздо менее разговорчивым, когда въехали в лес, а векоре и совсем замолк. Прежде ехавший спокойно, он теперь начал ерзать в седле, то понукал коня, то заставлял его идти шагом.
-- А что здесь... не того? -- дрожащим шепотом спросил он у Фильки, когда они находились в глубине леса.
-- Грабят ли, что ль? И-и, как еще! -- довольно неуспокоительно заметил холоп.
-- Тшш!.. Чего ты орешь, оглашенный! Услышат!
-- Уж коли "они" тут есть, так, поди, давным-давно нас расчухали.
-- Рас... рас... чу... ха... ли... ду... маешь? -- спросил Дмитрий Иванович: у него зуб на зуб не попадал от страха...
-- Беспременно! На то и воры, чтобы все расчухать. Какие ж были б они разбойнички, коли б мимо носа всец пропускали? Вот на энтом самом месте намедни купца нашли зарезанного.
Дмитрий Иванович чуть не взвыл. Он замолотил нагайкой по бокам коня и шептал молитвы, какие приходили на ум. Вдруг его конь зацепился ногами за что-то и грузно упал на землю.
-- Застава воровская, -- пробормотал Филька, лошадь которого также повалилась. Чьи-то руки протянулись из темноты и сжали горло обезумевшего от ужаса "храброго" боярина.
-- Филька! -- успел только он прохрипеть.
-- Пыряй их ножом, душегубов, -- отозвался холоп, -- и я...
Но дальше ему некогда было продолжать. На него навалилось что-то тяжелое, чьи-то руки чуть не ломали ему кости, его мяли, связывали.