Пламя костра, то вспыхивая, то ослабевая, заставляло то выступать из мрака, то тонуть во тьме стволы вековых деревьев, несколько дремлющих, понуря голову, лошадей и группу людей самых разнообразных возрастов, начиная от безусого парня и кончая седобородым стариком. Людей много -- куда больше двух десятков. Они столпились в кружок и молча смотрят на бледное лицо стоящего со связанными руками в центре круга Фильки. Напротив холопа стоит, покручивая ус, молодой человек плотного сложения и пристально смотрит ему в лицо.
-- Что? Не признал меня, Филька? -- спросил он.
-- Стало быть, ты это и есть, Ильюша Лихой? А я смотрю и глазам не верю -- сдается будто ты, а то будто и не ты, -- вскричал Филька.
-- Времени, кажись, не больно много прошло с той поры, как с тобой не видались. Неужли так переменился я?
-- Есть таки! Сказываю, будто ты и будто не ты.
-- Что ж, и не диво, так оно и на деле есть: я стал словно и не я: прежний Ильюшка-холоп с атаманом Ильею Лихим перемешался.
-- Да нешто ты у душ... у разбойничков этих честных за атамана? -- недоверчиво спросил Филька.
-- Нет, за бабу-кашеварку!
Разбойники громко рассмеялись.
Холоп смущенно забормотал:
-- Я не то, чтоб тебе веры не давать, я так, спроста...
-- Да, братику, в недолгий я срок в атаманы вышел, потому -- головы своей не жалел, ни перед чем не задумывался... Товарищи у меня молодцы-ребята, живем мы привольно, никого над собой не знаем, сами всем жару задаем. Любо! Поступай, что ль, к нам?
Холоп замотал головой.
-- Нет, мне это не с руки...
-- Как хошь, твоя воля... Вздерните-ка его, братцы!
Фильку тотчас же поволокли к ближайшему дереву. Тот заорал во все горло.
-- Знал бы, что его вздернут, не стал бы его и живьем брать -- там бы и прикончил, -- пробормотал один из разбойников, помогая тащить холопа.
-- А разве ты его приволок? -- спросил другой.
-- Ты небось! -- огрызнулся первый. -- Слыхал я, как он того, другого-то, назвал боярином, ну, и смекнул, что коли тот -- боярин, так этот -- холоп, должно быть. А как нам "батька" приказывал холопов беречь и живьем, коли можно, брать, так я его живьем и взял. А только й ерепенился он здорово; пришлось с ним повозиться... Ну-ну, не упирайся! -- добавил он, обращаясь уже к Фильке. -- Иди, коли ведут!
Холопа подтащили к дереву. Через минуту пеньковая петля уже была у него на шее.
На лице Ильи виднелось волнение.
-- Илья! Ильюша! Уже забыл, что мы с тобой приятелями были? Почто губишь? Смилуйся! Отпусти! -- вопил Филька.
-- И рад бы, да у нас обык такой: кто не пристал к нам -- петлю тому на шею, -- ответил атаман.
-- Смилуйся! Я тебе заслужу, чем хочешь.
Илья задумчиво посмотрел на него.
-- Вот что, я б тебя отпустил, если б...
-- Ну-ну? Все сделаю, что потребуешь.
-- Есть у меня ворог один лютый -- боярин Степан Степанович. Через него, проклятого, вся жизнь моя прахом пошла. Ловлю я его, да все он мне в руки не попадается: опаслив, старый черт! А на усадьбу напасть -- дворни много, отобьется, пожалуй. Так вот ты мне службу и сослужи: впусти тайком меня с молодцами моими в усадьбу. Холопам мы зла не сделаем, только руки, ноги свяжем им, чтоб не помешали, а с боярином расправимся и добро его пограбим. Ну, что, берешься? -- спросил Илья Фильку.
Тот некоторое время колебался, потом глухо промолвил:
-- Берусь!
-- Развяжите ему руки.
Это было быстро исполнено.
-- Крестись, что слова не порушишь.
-- Вот те крест святой -- не порушу.
-- Снять петлю!
Филька радостно отбежал от дерева.
-- Так я, пожалуй, и домой... Вон мой коняга стоит...
-- Поезжай, да смотри -- не сделаешь, как уговорено -- смерти не минуешь.
-- Ну, вот! Как сказано, так и сделаю, -- ответил Филька, уже взбираясь на коня. -- Прощай, Илья-атаман!
Позднею ночью Ванька-ключник разбудил Степана Степановича.
-- Что такое? -- испуганно спросил боярин.
-- Беда стряслась.
-- Горим? Пожар?
-- Нет, от этого Бог миловал. Иная беда -- Дмитрия Ивановича душегубы убили. Филька прибег ни жив ни мертв.
-- Вот те на! Вот те и жених! -- протянул Степан Степанович. -- Царство ему небесное! Ведь сказывал я: не езди, ночуй! -- Нет-таки! Поехал! Сам себе и наделал. Он всегда, покойник, дураком был. Ай-ай, надо нам в Москву отсюда поскорей перебираться: душегубов развелась тут тьма-тьмущая.