Пироговъ въ Крымскую кампанію.
Двѣ знаменательныя встрѣчи съ великой княгиней Еленой Павловной никогда не изгладились изъ памяти Пирогова.
Первая встрѣча ихъ состоялась въ 1847 году, тотчасъ по возвращеніи Пирогова въ Петербургъ съ поля военныхъ, дѣйствій на Кавказѣ. Отъ этихъ видѣнныхъ тамъ ужасовъ и отъ массы произведенныхъ имъ самимъ ампутацій въ полевыхъ лазаретахъ нервы у него были истерзаны. Измученный вдобавокъ двухнедѣльной тряской на перекладинахъ, онъ не далъ себѣ даже времени переодѣться въ парадный мундиръ и увѣсить себя регаліями, а поспѣшилъ явиться по начальству -- къ военному министру съ докладомъ о положеніи санитарной части нашей арміи. Пріемъ со стороны министра была, очень сухъ, а присутствовавшій при докладѣ начальникъ медико-хирургической академіи, вмѣсто того, чтобы войти въ подробности командировки нашего хирурга, сдѣлалъ ему только строгій выговоръ за "нерадѣніе къ установленной формѣ". Нервы Пирогова не выдержали: вернувшись къ себѣ домой, онъ упалъ на кровать и заплакалъ, какъ ребенокъ. "Подамъ въ отставку -- и конецъ!"
Вдругъ звонокъ.-- "Кому еще до меня какое дѣло?"
-- Курьеръ изъ Михайловскаго дворца.
-- Ко мнѣ, изъ дворца?
-- Точно такъ. Великая княгиня Елена Павловна желаетъ васъ сейчасъ видѣть.
И раньше уже онъ наслышался о высокихъ душевныхъ качествахъ и свѣтломъ умѣ этой замѣчательной женщины. Онъ не замедлилъ поѣхать во дворецъ. Великая княгиня выказала къ нему самое искреннее уваженіе, какъ къ свѣтилу науки, и съ живѣйшимъ интересомъ разспрашивала его обо всемъ, что было сдѣлано имъ для облегченія положенія жертвъ войны, особенно же объ анестезаціи, которую онъ первый изъ всѣхъ врачей въ мірѣ примѣнилъ на полѣ сраженія.
Послѣ этой аудіенціи Пироговъ совсѣмъ воспрянулъ духомъ и оставил уже мысль объ отставкѣ.
Прошло семь лѣтъ; возгорѣлась злосчастная Крымская война. Пироговъ сталъ проситься въ дѣйствующую армію, гдѣ могъ принести опять такую пользу страдальцамъ за родину. Но проходила недѣля за недѣлей, а отвѣта отъ начальства все не было: просьба его была положена подъ сукно.
Тутъ снова за нимъ присылаютъ изъ Михайловскаго дворца. Тамъ-то хоть не совсѣмъ, забыли еще о немъ!
Ожидала его Елена Павловна, видимо, съ большимъ нетерпѣніемъ; не переступилъ онъ еще порога пріемной, какъ она съ протянутой рукой поспѣшила уже ему навстрѣчу.
-- Здравствуйте, Николай Ивановичъ! Мы съ вами вѣдь старые знакомые. Вы слышали, конечно, про наше пораженіе при Инкерманѣ?
-- Слышалъ, ваше высочество...
-- И все-таки не трогаетесь съ мѣста, сидите въ Петербургъ, когда тамъ тысячи раненыхъ истекаютъ кровью?
-- Я, ваше высочество, давно уже рвусь туда всей душой. Но просьбѣ моей не даютъ ходу.
-- Такъ я беру на собственную отвѣтственность разрѣшить вашу просьбу! Садитесь. У меня въ головѣ цѣлый планъ, какъ организовать правильный уходъ за ранеными. Но, прежде всего, скажите мнѣ: какъ вы сами относитесь къ женской службѣ въ госпиталяхъ?
-- По правдѣ сказать, мнѣ только разъ въ Парижѣ, и то мимоходомъ, довелось видѣть сестеръ милосердія за госпитальной работой...
-- Но вѣдь и у насъ тутъ въ Маріинской больницѣ, въ общинѣ на Пескахъ, есть такъ-называемыя сердобольныя вдовы?
-- Нигдѣ, однако, сколько мнѣ извѣстно, не сдѣлано еще попытки посылать женщинъ подъ градъ пуль...
-- Потому что, по мнѣнію мужчинъ, женщины со страху падали бы въ обморокъ и сами раненые должны были бы приводить ихъ въ чувство. Или вы, Николай Ивановичъ, другого мнѣнія?
Пироговъ замялся.
-- Судить, ваше высочество, наобумъ, безъ опыта, я затрудняюсь...
-- И вы, значитъ, тоже предубѣждены противъ насъ, какъ всѣ другіе!-- воскликнула Елена Павловна, срываясь съ мѣста, и большими шагами заходила по комнатѣ.-- Мы, женщины, правда, пугливѣе васъ, мужчинъ, но въ рѣшительныя минуты у насъ выдержки гораздо болѣе, чѣмъ у васъ. Да рѣчь вовсе и не идетъ о томъ, чтобы посылать сестеръ милосердія прямо въ огонь. Выносить тяжело-раненыхъ изъ огня могутъ ихъ товарищи-солдаты. Но по (близости сраженія должны быть перевязочные пункты, подвижные лазареты, и здѣсь-то, мнѣ кажется, помощь сестеръ была бы особенно полезна.
-- Противъ этого, ваше высочество, у меня нѣтъ возраженій,-- сказалъ Пироговъ.-- Напротивъ, ваша мысль мнѣ чрезвычайно по душѣ, и если-бъ только среди русскихъ женщинъ нашлись также желающія...
-- Найдутся, Николай Ивановичъ, повѣрьте, найдутся!-- подхватила съ живостью великая княгиня, и разгорѣвшееся лицо ея вспыхнуло еще ярче.-- Сталобыть, вы беретесь работать съ сестрами милосердія?
-- Съ величайшей готовностью.
-- О, какъ я рада, какъ я вамъ благодарна!
На глазахъ ея выступили слезы умиленія. Обѣими руками схватила она руки Пирогова и крѣпко-крѣпко ихъ сжала.
-- Весь медицинскій персоналъ вы наберете себѣ, разумѣется, сами; всю медицинскую часть на мѣстѣ устроите точно также сами. Что же до общины сестеръ милосердія, то это будетъ уже моя забота...
Въ неописанномъ возбужденіи она снова зашагала взадъ и впередъ; но черезъ минуту остановилась вдругъ передъ Пироговымъ и обратилась къ нему съ горькимъ упрекомъ:
-- И какъ это вы, Николай Ивановичъ, сами раньше не пришли ко мнѣ? Давно бы вы (были на мѣстѣ, давно бы и мой планъ состоялся... Подробности мы обсудимъ съ вами въ другой разъ: сегодня я слишкомъ взволнована... Ступайте теперь и готовьтесь скорѣе къ отъѣзду... Терять времени не слѣдуетъ... На-дняхъ ожидаютъ вѣдь опять большое сраженіе... Прощайте.
Вечеромъ того же дня курьеръ привезъ ему собственноручную записку великой княгини о томъ, что на удовлетвореніе его просьбы начальствомъ выражено согласіе, и что на другой день въ такомъ-то часу она ожидаетъ его опять у себя.
Эта вторая аудіенція продолжалась значительно дольше первой, такъ какъ надо было зрѣло обсудить и точно установить тѣ основанія, на которыхъ женская служба на войнѣ могла бы принести наибольшую пользу. Тутъ Пироговъ имѣлъ случай еще болѣе оцѣнить высокій нравственный образъ Елены Павловны.
Организованная великою княгинею Еленою Павловной Крестовоздвиженская община отправилась изъ Петербурга еще въ ноябрѣ 1854 года, а въ началѣ декабря работала уже на мѣстѣ.
Самъ Пироговъ съ двумя другими врачами и фельдшеромъ опередилъ сестеръ нѣсколькими днями. Каковы были въ тѣ времена пути сообщенія въ осеннюю распутицу у насъ, наглядно можно видѣть изъ его писемъ къ женѣ, въ которыхъ онъ свои дорожныя злоключенія описывалъ со свойственнымъ ему юморомъ.
"Дорога отъ Курска до Севастополя (писалъ онъ 14 ноября 1854 года) есть рядъ мученій для того, кто находится въ пріятномъ заблужденіи, что дороги назначены для уменьшенія пространства и времени въ житейскомъ сообщеніи. Я разсматриваю ихъ какъ особенный родъ сотрясенія для кишекъ, и потому отношу поѣздку въ Севастополь осенью и преимущественно въ военное время къ превосходной гимнастикѣ брюшныхъ внутренностей. Толчки, перекаты и тьма другихъ тѣлодвиженій, конечно, не вовсе безызвѣстные жителямъ Гороховой и Вознесенскаго, встрѣчаются здѣсь въ такомъ миѳическомъ объемѣ, что наконецъ понятіе о ровномъ мѣстѣ начинаетъ дѣлаться также чѣмъ-то въ родѣ миѳа. Тарантасъ нашъ оказался образцомъ прочности; однакоже и онъ, благодаря усиліямъ ямщиковъ насъ опрокинуть, не устоялъ и, свалившись въ одну прекрасную ночь въ канаву, треснулъ. Переѣхавъ въ Перекопѣ черезъ Днѣпръ, мы засѣли съ шестеркою лошадей въ грязь и просидѣли бы въ ней безъ сомнѣнія, всю ночь, если бы одинъ благодѣтельный хохолъ, ѣхавшій порожнякомъ, не взмилостивился надъ нами и не выпрягъ пару воловъ: круторогіе дернули и вытянули разомъ и тарантасъ и голодную шестерку".
Наконецъ-то 12 ноября, въ 12 часовъ утра, тарантасъ нашихъ путешественниковъ перевалилъ черезъ послѣднюю гору, отдѣлявшую ихъ отъ осажденнаго города. Открывшаяся тутъ ихъ взорамъ обширная панорама лазурнаго залива съ окружающими возвышенностями и Корабельной слободой, раскинувшейся амфитеатромъ по горному скату, была такъ хороша, что они невольно было заглядѣлись. Но, очнувшись отъ перваго впечатлѣнія, они заторопили возницу, потому что тамъ, въ глубинѣ этой живописной и мирной на видъ картины, ожидали ихъ помощи тысячи мучениковъ человѣческой бойни.
Пирогову съ его тремя спутниками были отведены двѣ комнаты со сводами въ нижнемъ этажѣ Сѣверной батареи No 4 (куда имъ, впрочемъ, пришлось вскорѣ принять еще четырехъ товарищей - врачей). Сбывъ только свою поклажу, даже не переодѣваясь, Пироговъ сѣлъ на казацкую лошадь и отправился въ Дворянское собраніе, обращенное въ главный перевязочный пунктъ. То, что представилось здѣсь его глазамъ, привело его въ ужасъ: послѣднее большое сраженіе было еще 24 октября -- 18 дней назадъ; а болѣе 2000 раненыхъ лежали еще не разобранными, скученными на грязныхъ, окровавленныхъ матрацахъ.
Въ теченіе послѣдующихъ 12 дней, подъ трескъ бомбъ и ядеръ, Пироговъ, не покладая рукъ съ 8 часовъ утра до 6-ти вечера, дѣлалъ одну операцію за другою. Три раза только за всѣ эти дни переѣзжалъ онъ на яликѣ въ городъ для осмотра другихъ перевязочныхъ пунктовъ. На одномъ изъ нихъ, во время операціи, черезъ крышу влетѣла бомба и оторвала обѣ руки у оперируемаго.
Получивъ между тѣмъ извѣстіе, что первая партія сестеръ милосердія должна прибыть на-дняхъ въ Симферополь, Пироговъ собрался туда 24 ноября. Проѣзда на колесахъ по размытой дождями дорогѣ, почти не было; поэтому онъ совершилъ этотъ переѣздъ въ 70 верстъ верхомъ, спугивая цѣлыя стаи орловъ и коршуновъ-ягнятниковъ съ валявшихся въ непролазной грязи полусгнившихъ остововъ лошадей.
Въ Симферополѣ онъ засталъ такой же, если не большій еще хаосъ по ввѣренной ему медицинской части: лазареты и бараки (бывшія матросскія казармы) и до 30-ти обывательскихъ домовъ были переполнены безъ всякаго разбора тысячами раненыхъ, изъ которыхъ многіе лежали на голомъ полу въ невозможно-грязномъ бѣльѣ, Одна партія больныхъ оказалась въ конюшнѣ, гдѣ, за отсутствіемъ свѣжей соломы для подстилки, старую солому высушивали и опять пускали въ дѣло. Новые больные, несмотря на наступившіе уже заморозки, привозились безъ тулуповъ на открытыхъ арбахъ, а въ дорогѣ, какъ выяснилось, они ночевали или въ нетопленныхъ татарскихъ сакляхъ, или просто подъ открытымъ небомъ, голодая иногда по нѣскольку сутокъ.
Со дня своего пріѣзда Пироговъ, въ солдатской шинели и высокихъ мужицкихъ сапогахъ, съ утра ранняго до сумерекъ объѣзжалъ съ кавалькадой врачей всѣ госпитальные пункты и неустанно работалъ ножомъ и бинтами.
Въ началѣ декабря прибыла первая партія сестеръ Крестовоздвиженской общины, числомъ до 30-ти, во главѣ съ начальницею Стаховичъ, и Пироговъ распредѣлилъ ихъ тотчасъ по госпиталямъ. Помощь сестеръ оказалась настолько полезной, что уже черезъ нѣсколько дней, въ письмѣ къ женѣ, онъ не могъ ими нахвалиться.
Благодаря сестрамъ, наладивъ въ Симферополѣ уходъ за больными, Пироговъ поѣхалъ обратно въ Севастополь. По пути остановившись на ночлеги въ Бахчисараѣ, онъ не упустилъ случая осмотрѣть тамъ воспѣтый Пушкинымъ ханскій дворецъ съ фонтаномъ слезъ и гробницей Маріи, около которыхъ, несмотря на декабрь мѣсяцъ, еще зеленѣлъ миртъ, цвѣли дикія розы; затѣмъ завернулъ еще и въ вырубленный въ скалѣ Успенскій монастырь.
Въ Севастополѣ онъ снова отдался весь своему человѣколюбивому дѣлу.
Съ ноября мѣсяца не было большихъ стычекъ съ непріятелемъ, а потому и новый (1855) годъ можно было встрѣтить съ болѣе легкимъ сердцемъ. Одинъ изъ сожителей Пирогова, докторъ Калашниковъ, раздобылъ донской шипучки, замѣнившей дорогое шампанское. Не столько отъ бокала непривычнаго вина, сколько отъ табачнаго дыма товарищей-курильщиковъ (самъ онъ не курилъ) и отъ жарко-натопленной печи, у Пирогова голова жестоко разболѣлась, Тѣмъ не менѣе на другое утро онъ въ свой обычный часъ былъ уже въ госпиталѣ. Вернувшись оттуда, онъ только-что собрался прилечь, какъ къ нему является его бывшій слушатель, молодой штабъ-лѣкарь Одесскаго полка.
-- А я вѣдь за вами, Николай Иванычъ, прямо съ позиціи.
-- Что тамъ такое?
-- Да вотъ полковой командиръ нашъ, полковникъ Скюдери, встрѣчаетъ Новый годъ и проситъ васъ тоже пожаловать.
Пироговгь поморщился.
-- Я, милый мой, угорѣлъ, и голова у меня все еще не отошла...
-- На холоду отойдетъ! Вашимъ отказомъ вы крѣпко обидите моего командира. Онъ вѣдь герой съ прострѣленною грудью.
-- Такъ-то такъ...
-- Да и бывали ли вы когда сами на позиціяхъ?
-- До сихъ поръ не случилось.
-- Ну, вотъ, теперь кстати и ихъ увидите. Право, голубчикъ Николай Иванычъ, поѣдемте! Сдѣлайте это хоть для меня!
-- Развѣ ужъ что для васъ,-- уступилъ Пироговъ.
-- Да гдѣ же наконецъ ваши позиціи?-- спрашивалъ онъ своего спутника, когда они, оба верхомъ, проѣхали уже верстъ пять за городъ.
-- А вонъ,-- указалъ штабъ-лѣкарь на лежавшее передъ ними, среди горъ, и занесенное снѣгомъ пространство, на которомъ тамъ и сямъ, подобно муравейникамъ, виднѣлись только кучки снѣга съ стоящимъ около нихъ подъ ружьемъ карауломъ.
-- Ослѣпъ я, что ли!-- недоумѣвалъ Пироговъ.-- Хоть убейте, ни одного жилья не вижу.
-- А эти снѣжныя кучи? Это наши землянки, которыя потомъ запорошило снѣгомъ.
-- Вотъ что! "вашъ полковой командиръ устроился въ такой же землянкѣ?
-- А то какъ же. Да какъ еще устроился! Вы диву дадитесь.
Въ самомъ дѣлѣ, когда они, спѣшившись, спустились подъ одну изъ снѣжныхъ кучъ на глубину 2 1/2 аршинъ, тамъ оказалось такое просторное помѣщеніе, что могъ быть накрытъ обѣденный столъ на 20 персонъ. Стѣны были задрапированы халатами; дневной свѣтъ проникалъ сверху сквозь продѣланное въ землѣ окно, а въ углу топилась каменная печь.
-- Милости просимъ, Николай Иванычъ! Васъ только и ждали,-- любезно привѣтствовалъ Пирогова хозяинъ, полковникъ Скюдери, мужчина видный и бравый, съ подвязанной рукой.-- Вамъ, господа, я думаю, представлять Николая Ивановича Пирогова нечего; кто его не знаетъ?
Одинъ за другимъ стали подходить къ Пирогову поздороваться: бригадный генералъ, полковой священникъ, штабъ-лѣкаря, штабъ-офицеры...
До этого случая Пироговъ изо дня въ день кормился однимъ и тѣмъ же: борщомъ да отбивными котлетами. А здѣсь откуда что взялось: великолѣпная кулебяка, заливное, паштеты, дичь съ трюфелями, желе... И все это обильно заливалось шампанскимъ.
"И у насъ еще жалуются на продовольствіе арміи!-- мелькнуло въ умѣ у Пирогова: -- говорятъ, что солдатскіе сухари заплѣсневѣли, что водки по недѣлямъ не бываетъ... А тутъ хоть купайся въ шампанскомъ!"
"Благородный" напитокъ Шампаньи развязалъ языки у пирующихъ. Къ концу обѣда пошли тосты: первый, разумѣется, за государя. Полковые трубачи грянули народный гимнъ; хоръ пѣвчихъ подхватилъ. Пили затѣмъ и за бригаднаго генерала, и за хозяина, и за Пирогова.
-- А что, господа, не выйти ли намъ на вольный воздухъ освѣжиться?-- предложилъ бригадный, отдуваясь и отирая платкомъ лоснящуюся лысину.
Другіе, не менѣе его разгоряченные, съ удовольствіемъ также повылѣзли вслѣдъ за нимъ изъ душнаго подполья.
-- Эй, музыканты!-- крикнулъ разгулявшійся квартирмейстеръ:-- плясовую!
За плясовой трубачей запѣвало пѣвчихъ гаркнулъ:
-- "Какъ у нашихъ у воротъ"...
И весь хоръ за нимъ.
Тутъ у полковой молодежи не стало уже удержу. Починъ сдѣлалъ штабъ-лѣкарь, ученикъ Пирогова: заворотивъ полы своей солдатской шинели, съ бараньей шапкой на затылкѣ, онъ пустился въ плясъ по глубокой снѣжной грязи,-- благо, сапоги были по колѣно.
За нимъ выскочилъ впередъ молоденькій прапорщикъ и, жеманно махая платкомъ, поплылъ вокругъ плясуна деревенской молодицей-павой.
А зрители кругомъ поощряли ихъ дружнымъ хохотомъ и хлопками:
-- Браво! брависсимо!
-- Мазурку!-- раздалась зычная команда хозяина-полковника.
Мигомъ составилось нѣсколько паръ, и началась такая бѣшеная мазурка, какой ни въ Петербургѣ, ни въ самой Варшавѣ, пожалуй, не видывали.
Пироговъ никогда не танцовалъ; да и теперь, по своему солидному (44-хъ-лѣтнему) возрасту, онъ не принялъ участія въ танцахъ. Но, глядя на это беззаботное веселье другихъ, онъ не могъ самъ не развеселиться и смѣялся также отъ души.
Примѣръ офицерства заразилъ и солдатъ.
-- Валяй трепака!-- крикнулъ кто-то изъ нихъ, и начался самый лихой трепакъ.
"Вотъ русскій человѣкъ!-- думалъ Пироговъ:-- за горой гремятъ пушки; въ траншеяхъ роются и стрѣляютъ; а здѣсь идетъ безшабашное веселье. Отъ смерти, молъ, нигдѣ все равно не спрячешься. Чему быть, того не миновать".
-- А что ваша голова, Николай Иванычъ?-- спросилъ ученикъ его, штабъ-лѣкарь.-- Прошла, небось?
-- Прошла; какъ вѣтромъ сдуло.
-- Что я вамъ говорилъ? Разъ-то хоть немножко передохнули; а завтра опять за работу.
И работа опять закипѣла; для непрерывныхъ операцій и перевязокъ просто рукъ не хватало. Къ счастью, прибыла тутъ въ Севастополь ожидаемая съ такимъ нетерпѣніемъ вторая партія сестеръ Крестовоздвиженской общины, которая тотчасъ и была распредѣлена по разнымъ лазаретамъ и перевязочнымъ пунктамъ. Еще въ Симферополѣ убѣдившись, съ какою беззавѣтною самоотверженностью сестры заботятся о всѣхъ нуждахъ больныхъ, Пироговъ поручилъ начальницѣ второй ихъ партіи, Бакуниной, независимо отъ ухода за больными, еще и нравственный надзоръ за госпитальными порядками. Бакунина, не менѣе энергичная, какъ и начальница первой партіи, Стаховичъ, въ свою очередь, внушила своимъ сестрамъ строго наблюдать за выдачей больнымъ пищи въ положенной порціи и непремѣнно хорошаго качества, за чистотой и смѣной бѣлья, за возможно частой перемѣной соломы въ матрацахъ и вообще за тѣмъ, чтобы госпитальная администрація не отказывала больнымъ ни въ чемъ, на что они имѣютъ безусловное право.
Богъ ты мой, какую тутъ подняли бурю полковые командиры и все госпитальное начальство! До прибытія сестеръ Пироговъ съ этими господами еще кое-какъ ладилъ. Теперь и на сестеръ и на него самого посыпались со всѣхъ сторонъ ожесточенныя жалобы. Но двое изъ безупречныхъ и вліятельнѣйшихъ генераловъ, Сакенъ и Васильчиковъ, приняли его сторону, и присмотръ за госпиталями былъ сохраненъ за сестрами. А какъ необходимы были сестры,-- лучше всего можно судить изъ слѣдующихъ строкъ самого Пирогова:
"Вслѣдствіе нелѣпаго приказанія изъ Николаевской батарейной казармы, 500 тяжело-раненыхъ были высланы въ такое мѣсто, гдѣ не существовало никакого приготовленнаго мѣста для ихъ принятія. До сихъ поръ съ леденящимъ ужасомъ вспоминаю эту непростительную небрежность нашей военной администраціи. Надъ этимъ лагеремъ мучениковъ вдругъ разразился ливень и промочилъ насквозь не только людей, но даже и всѣ матрацы подъ ними. Несчастные такъ и валялись въ грязныхъ лужахъ. А когда кто-нибудь входилъ въ эти палатки-лазареты, то всѣ вопили о помощи, и со всѣхъ сторонъ громко раздавались раздирающіе, пронзительные стоны и крики, и зубовный скрежетъ, и то особенное стучаніе зубами, отъ котораго бьетъ дрожь Отъ 10-ти до 20-ти мертвыхъ тѣлъ можно было находить межъ ними каждый! день. Здѣсь помощь и трудъ сестеръ оказались неоцѣнимыми. Онѣ трудились денно и нощно. Въ сырыя ночи эти женщины еще дежурили и, несмотря на свое утомленіе, онѣ не засыпали ни на минуту, и все это подъ мокрыми насквозь палатками. И всѣ такія сверхчеловѣческія усилія женщины переносили безъ малѣйшаго ропота съ спокойнымъ самоотверженіемъ и покорностью... Одна изъ нихъ, простая, но (богопочтительная и прямодушная женщина, заведывала категоріей тяжело-раненыхъ и безнадежныхъ къ излѣченію (солдаты звали ее "сестричкой"). Она умѣла трогательными молитвами у одра страдальцевъ успокаивать ихъ мучительныя томленія. Другая сестра, также простая и необразованная, посѣщала наши форты и была извѣстна какъ героиня. Она помогала раненымъ на бастіонѣ, подъ самымъ огнемъ непріятельскихъ пушекъ".
Послѣ этого вполнѣ естественно, что почти всѣ сестры поголовно, отъ непомѣрныхъ трудовъ и лишеніи, переболѣли тифомъ, цѣлыя недѣли лежали при смерти, а нѣкоторыя и помирали. То же было и съ большею частью врачей.
Пироговъ, никогда не отличавшійся крѣпкимъ здоровьемъ, также наконецъ не устоялъ. Работая съ утра до ночи, онъ даже на ночь не раздѣвался и спалъ въ солдатской шинели. Перемѣнная погода и постоянные переѣзды доконали его. Съ середины февраля ему пришлось засѣсть у себя въ четырехъ стѣнахъ. Благо, хоть ему съ ассистентами отвели къ тому времени новую квартиру -- цѣлый домъ на Николаевской улицѣ. Адмиралъ Нахимовъ предупредительно присылалъ больному книги изъ библіотеки, чтобы ему не слишкомъ скучать безъ дѣла. Куриный бульонъ, куриныя котлеты да тепловатыя морскія ванны въ три недѣли поставили его опять на ноги.
А въ госпиталяхъ и на перевязочныхъ пунктахъ не могли его просто дождаться. Въ одномъ госпиталѣ его вниманіе обратили на матроса-героя, по прозванію Кошка, про котораго разсказывали чудеса храбрости, котораго навѣшали теперь сами великіе князья. Какъ только затѣвалась какая-нибудь отчаянная вылазка,-- Кошка непремѣнно былъ уже тутъ какъ тутъ. Разъ англичане, подобравъ въ своихъ траншеяхъ двухъ убитыхъ русскихъ солдатъ, привязали ихъ стоймя къ столбамъ, подъ видомъ будто бы часовыхъ.
-- А что, братцы,-- сообразилъ Кошка:-- вѣдь это они намъ только глаза отводятъ. Чѣмъ бы похоронить бѣдненькихъ,-- гороховыми пугалами ихъ еще выставляютъ! Бога въ нихъ нѣтъ, окаянныхъ!
И вотъ, среди бѣла дня, онъ поползъ на брюхѣ къ непріятельской траншеѣ.
-- Да ты куда это Кошка, куда?-- кричали ему вслѣдъ испуганные товарищи.
-- Да нешто можно оставить тамъ нашихъ покойничковъ?-- отвѣчалъ Кошка.-- Хошь бы одного-то выручить.
И онъ доползъ-таки до траншеи. А тамъ, глядь, какъ на заказъ, англійскія полотняныя носилки. Отвязалъ онъ одинъ трупъ, уложилъ на носилки, продѣлалъ ножомь въ носилкахъ двѣ дыры для рукъ, взвалилъ носилки съ трупомъ на спину и -- ползкомъ опять назадъ. Какъ только завидѣли его англичане, и давай стрѣлять: пафъ да пафъ! А онъ подъ ихъ выстрѣлами ползетъ себѣ и ползетъ, пока не добрался до своихъ -- Ай да Кошка!-- встрѣтили его тѣ со смѣхомъ.-- Что, шкура цѣла?
-- Цѣлехонька, слава тебѣ, Господи! Покойничекъ, спасибо, охранилъ.
И точно: въ самого Кошку не угодило ни одной пули; зато въ трупъ попало цѣлыхъ шесть.
На одной вылазкѣ, однако, и этому отчаянному храбрецу не повезло: штыкомъ распороли ему животъ; по счастью, не затронули кишекъ. И, хошь не хошь, пришлось ему таки-лечь въ госпиталь.
Съ назначеніемъ новаго главнокомандующаго, князя Горчакова, Пирогову удалось наконецъ устроить правильный транспортъ больныхъ и установить госпитальныя палатки на сѣверной сторонѣ города, болѣе безопасной.
Свѣтлое Христово Воскресенье прошло относительно спокойно. Но въ понедѣльникъ, 29 марта, въ 5 часовъ утра, весь Севастополь былъ разомъ поднятъ со сна оглушительнымъ грохотомъ со всѣхъ непріятельскихъ бастіоновъ: началась бомбардировка осажденныхъ изъ 1500 осадныхъ орудій, и надъ городомъ огненными метеорами полетѣли бомбы и ракеты. Когда Пироговъ съ ассистентами прибѣжалъ на главный перевязочный пунктъ, въ прежнемъ Дворянскомъ собраніи, туда несли уже на носилкахъ раненыхъ съ оторванными руками и ногами.
Канонада не умолкала ни на минуту до 8-го апрѣля, и за всѣ эти десять дней врачи и сестры почти не смыкали глазъ. Каждый день дѣлались на трехъ столахъ сотни ампутацій и другихъ тяжелыхъ операцій; отнятые члены сваливались просто въ ушаты. Домой къ себѣ Пироговъ ѣздилъ только обливаться холодной морской водой и обѣдать; все остальное время дня и ночи онъ проводилъ у раненыхъ, лежавшихъ сотнями въ огромной танцовальной залѣ Дворянскаго собранія, оглашая его, вмѣсто танцовальной музыки, раздирающими душу стонами. Не только лазареты и казармы, но и всѣ частные дома были также переполнены тяжело-ранеными. Для облегченія положенія страдальцевъ Пироговъ, его врачи и сестры дѣлали все, что только отъ нихъ лично зависѣло. Но всѣ ихъ старанія не могли устранить общихъ ужасающихъ безпорядковъ.
"Вчера вечеромъ перевезли разомъ 400,-- жаловался Пироговъ въ письмѣ отъ 22 апрѣля;-- свалили въ солдатскія палатки, гдѣ едва сидѣть можно, свалили людей безъ рукъ, безъ ногъ, съ свѣжими ранами, на землю, на одни скверные тюфячишки. Сегодня дождь цѣлый день; что съ ними стало, Богъ знаетъ! Завтра поѣду на ту сторону, такъ увижу".
Пріѣхавъ на другой день на мѣсто, Пироговъ увидѣлъ, что умирающіе "лежатъ, какъ свиньи, въ грязи съ отрѣзанными ногами".
Самимъ Пироговымъ или подъ личнымъ его наблюденіемъ, при самыхъ тяжелыхъ условіяхъ, было сдѣлано въ одномъ Севастополѣ 5000 ампутацій, не говоря о другихъ операціяхъ. Неокрѣпшій еще послѣ недавней болѣзни организмъ его врядъ ли бы выдержалъ, не уступи Пироговъ настояніямъ своихъ ассистентовъ -- уѣхать на время отдохнутъ въ родной семьѣ.
Два мѣсяца съ небольшимъ провелъ онъ на дачѣ въ Ораніенбаумѣ.; а въ концѣ августа былъ уже снова въ Симферополѣ, когда, послѣ штурма Малахова кургана, Севастополь, въ ночь на 28 августа, перешелъ въ руки непріятелей. Въ одномъ Симферополѣ нашелъ онъ болѣе 13.000 раненыхъ и больныхъ. При немъ же прибылъ туда еще большой транспортъ ихъ на татарскихъ арбахъ, сопровождаемый начальницею второй партіи сестеръ Крестовоздвиженской общины, Бакуниной, которая отъ самаго Севастополя шла по глубокой грязи пѣшкомъ въ высокихъ сапогахъ и бараньемъ тулупѣ. Поручивъ ей главный надзоръ за госпитальными порядками, Пироговъ поспѣшилъ къ Севастополю. Остановился онъ, разумѣется, не въ самомъ городѣ, занятомъ непріятелемъ, а въ 6-ти верстахъ оттуда, въ Бельбекской долинѣ, гдѣ нашелъ пристанище въ татарской саклѣ, отстоявшей на одну версту отъ госпитальныхъ палатокъ.
Три мѣсяца слишкомъ проработалъ Пироговъ опять безъ устали въ полевыхъ лазаретахъ. Несмотря на постоянное противодѣйствіе военной администраціи, ему удалось организовать правильную эвакуацію раненыхъ и больныхъ въ Перекопъ, Херсонъ, Николаевъ, благодаря, главнымъ образомъ, помощи все тѣхъ же неутомимыхъ, терпѣливыхъ сестеръ, являвшихся въ глазахъ солдата, какъ бы ихъ ангелами-хранителями.
Страшно и подумать, что сталось бы съ этими тысячами и тысячами неповинныхъ, жертвъ войны, не осѣни великую княгиню Елену Павловну счастливая мысль -- къ уходу за ранеными на мѣстѣ военныхъ дѣйствій привлечь и женщинъ, а всю организацію этого ухода и всего вообще госпитальнаго дѣла ввѣрить Пирогову. Среди истинныхъ героевъ Крымской кампаніи, съ точки зрѣнія человѣчности, нашему великому хирургу принадлежитъ безспорно первое мѣсто, и въ немногихъ просвѣтахъ той мрачной эпохи его имя свѣтится яркой звѣздой. Вѣчная же ему память!
КОНЕЦЪ.