Вѣсть о сватовствѣ Ильяшева съ необыкновенною быстротой распространилась по городу и сдѣлалась предметомъ всѣхъ разговоровъ. Одни удивлялись такому быстрому успѣху вашего героя, другіе находили что княжна поступала основательно, не обнаруживая излишней разборчивости; втайнѣ и тѣ и другіе завидовали -- мущины Ильлшеву, дѣвицы княжнѣ. Нельгунова одна изъ первыхъ узнала новость. Сказать что она была поражена ею будетъ недостаточно. Она почувствовала ярость, затмившую на время ея сознаніе. Она хотѣла тотчасъ бѣжать къ княжнѣ и сказать что не отдастъ ей Ильяшева; ей припомнилось даже какъ въ одномъ романѣ героиня, поставленная въ одинаковое съ нею положеніе, задушила руками соперницу. Потомъ она думала броситься къ Ильяшеву, расшевелить въ немъ чувства справедливости и состраданія и бѣжать съ нимъ за границу. Однако дни шли за днями, и первое горячее время было упущено. Мѣняя одни проекты на другіе, Нельгунова отъ трагическихъ мотивовъ перешла къ чисто провинціальнымъ и рѣшилась было явиться къ вѣнцу и сдѣлать въ церкви скандалъ. Но чѣмъ ближе подходилъ день свадьбы, тѣмъ болѣе ослабѣвала ея рѣшимость: Нельгунова догадалась что задуманный скандалъ упалъ бы на нее гораздо тяжеле, чѣмъ на Ильяшева. Такимъ образомъ въ результатѣ всѣ эти замыслы разрѣшились тѣмъ что Анна Николаевна за нѣсколько дней до свадьбы написала вѣроломному другу отчаянное письмо, не вполнѣ безукоризненное въ грамматическомъ отношеніи, но не оставлявшее желать ничего большаго со стороны силы и ясности выраженій. Ильяшевъ, прочитавъ это письмо, только успокоился, потому что до тѣхъ поръ не безъ опасенія подумывалъ о вѣроятности какого-нибудь пассажа со стороны покинутой и оскорбленной женщины.
Свадьба должна была состояться тотчасъ послѣ Святой; молодые прямо изъ церкви уѣзжали въ Петербургъ. Ильяшевъ очень настаивалъ на этомъ условіи, и по многимъ причинамъ. Ему, вопервыхъ, не хотѣлось присутствовать на свадьбѣ сестры, предполагавшейся всего однимъ днемъ позже; вовторыхъ, устраивать на такое короткое время квартиру въ N--скѣ было неудобно, а поселиться въ домѣ княгини онъ не желалъ; наконецъ, сѣсть прямо изъ-подъ вѣнца въ вагонъ -- это было очень принято въ томъ обществѣ къ которому онъ теперь болѣе чѣмъ когда-либо старался принадлежатъ. Княгиня, въ виду тѣхъ же соображеній, ничего не находила возразить. Свадьбу предполагали устроить въ строгомъ смыслѣ прилично, т.-е. безъ старинныхъ затѣй, безъ бала, но со всевозможнымъ великолѣпіемъ въ церкви. Приданое должно было заключаться въ однихъ крупныхъ цѣнностяхъ, такъ какъ нашивать различныя тряпки, въ виду отъѣзда въ Петербургъ, признано было неумѣстнымъ.
Трудно сказать какого рода отношенія установились за это время между женихомъ и невѣстой. Княжна безсознательно чувствовала характеръ сдѣлки, присутствовавшій въ этихъ отношеніяхъ. Но развѣ въ тысячѣ случаевъ замужество не сдѣлка? развѣ вся жизнь, обставленная условными законами и декораціями, не рядъ сдѣлокъ? Она принесетъ мужу аристократическое имя, большое приданое, молодость и красоту; мужъ пожертвуеть извѣстною долей свободы... Остается позаботиться чтобы подробности сдѣлки были рѣшены какъ можно удовлетворительнѣе: чтобы потеря титула выкупалась чиновнымъ блескомъ, чтобы приданое не было растрачено, чтобы ничто не мѣшало молодости и красотѣ блестѣть и удивлять... Ильяшевъ повидимому удовлетворялъ этимъ условіямъ.
Хотѣлось однакожь и чего-то большаго -- припоминалось что-то такое чего не вставишь ни въ какую сдѣлку; будущее грозило минутами не наполненными условнымъ ритуаломъ пріемовъ, выѣздовъ, блистанія на парадной сценѣ жизни... Другой, внутренній міръ темнѣлъ за раскрашенными декораціями, и отъ этого міра нельзя уйти...
Княжна присматривалась, угадывала. Она старалась вызвать Ильяшева на интимный разговоръ, заставить его высказаться. И онъ высказывался очень охотно; но его слова какъ-то скользили по затрогиваемому предмету, и впечатлѣніе пропадало, сливаясь каждый разъ въ тонѣ который подавала княжна. Ильяшевъ замѣчалъ эти попытки, и онѣ не затрудняли его: слова такъ эластичны, такъ далеки отъ дѣла! Онъ угадывалъ тонъ и старался только какъ можно свободнѣе взять его. Впрочемъ, изъ-за какихъ теорій, принциповъ, симпатій или антипатій стоило расходиться, спорить?
"Enfin, это не дурной человѣкъ, и въ немъ много деликатной уступчивости", заключала о немъ княжна.
А Ильяшевъ и не старался дать себѣ отчета что такое княжна. Онъ могъ въ ней сомнѣваться, пока она не приняла его предложенія; но разъ дѣло сдѣлано -- о чемъ еще думать, чего доискиваться? Сдѣлка обдумана къ обоюдной выгодѣ, и ни той, ни другой сторонѣ незачѣмъ нарушать контракта. Онъ зналъ свою часть въ этой сдѣлкѣ и зналъ что возьметъ ее.
Были впрочемъ два обстоятельства отчасти непріятно нарушавшія спокойное теченіе его мыслей. Онъ, напримѣръ, начиналъ догадываться что совершенно напрасно дисконтировалъ для Шелопатовой векселя Степана Андреевича. Судя по ходу дѣла, какъ онъ его видѣлъ со стороны, успѣхъ сватовства казался ему весьма мало зависящимъ отъ тридцати тысячъ уплаченныхъ тамъ Соловцову. Какъ ни старалась Катерина Петровна растолковать ему таинственное значеніе этой траты, Ильяшевъ въ душѣ признавалъ ее теперь глупѣйшею ошибкой, и рѣшился ни подъ какимъ видомъ не пренебрегать полученнымъ отъ Соловцова векселемъ, но держать его постоянно наготовѣ, чтобы по крайней мѣрѣ не выпускать генерала изъ-подъ зависимости.
Другое, и конечно гораздо большее затрудненіе представляла сама Катерина Петровна. Тонкія золотыя нити, которыми она опутала нашего героя оказывались крѣпче, чѣмъ она сама того желала. На выходѣ въ ширь, на высотѣ достигнутыхъ стремленій и осуществившихся надеждъ, Ильяшевъ чувствовалъ себя рабомъ капризной и упорной страсти. Эта страсть такъ же тревожно и ревниво шевелилась въ его груди теперь, какъ и въ тотъ день, когда, разорвавъ съ отцомъ, онъ впервые созналъ ее въ себѣ вмѣстѣ съ чувствомъ одиночества и безсилія предъ набѣгавшими волнами жизни... Тревога только росла въ немъ и отравляла обаяніе успѣховъ, торжества, счастья; съ этою тревогой онъ готовился вступить и въ желанную пристань.
За нѣсколько дней до свадьбы онъ ходилъ большими шагами въ гостиной Шелопатовой, повременамъ безпокойно ероша волосы и выражая всѣми мускулами лица волновавшее его чувство.
-- Ты должна знать, Катя, говорилъ онъ неровно возвышавшимся и падавшимъ голосомъ, -- что еслибы мнѣ пришлось выбирать между тобою и ею, я не ручаюсь на что бы я рѣшился... Можетъ-быть я отказался бы отъ всего чего такъ упорно добивался и такъ счастливо достигъ, чтобы только не потерять тебя...
-- И очень глупо бы сдѣлалъ, отвѣтила, слегка усмѣхнувшись, Шелопатова.
-- Страсть всегда глупа, возразилъ Ильяшевъ.
-- Хорошо что предметъ твоей страсти -- я; другая на моемъ мѣстѣ навѣки сдѣлала бы тебя своимъ рабомъ.
-- А развѣ я не рабъ твой?
-- Но мнѣ этого не нужно, возразила Шелопатова съ сухою усмѣшкой.
Если она и испытывала когда-нибудь къ Ильяшеву страстное чувство, то это время, очевидно, давно прошло.
-- Да, потому что ты не любишь меня, и можетъ-быть никогда не любила! проговорилъ съ нервнымъ движеніемъ Ильяшевъ.
-- Нѣтъ, потому что я не сумашедшая, а ты сумашедшій, возразила Катерина Петровна.-- Я понимаю вещи такъ какъ онѣ существуютъ въ природѣ. Мы полюбили другъ друга, и были счастливы -- даже несмотря на то что ты съ самаго начала сталъ сумашествовать. Счастье заключается не въ томъ чтобъ уставиться на одной точкѣ и цѣлую жизнь топтаться на ней; счастье въ свободѣ. Теперь судьба сводитъ тебя съ другою женщиной, молодою, красивою... она уже любитъ тебя, и будетъ любить гораздо больше меня...
-- Катя, не говори мнѣ такъ! воскликнулъ, хрустнувъ пальцами Ильяшевъ.
Наканунѣ свадьбы Ильяшеву принесли письмо. По адресу на конвертѣ онъ тотчасъ узналъ руку Шелопатовой. На маленькомъ листкѣ бумаги стояло слѣдующее:
"Дорогой другъ мой!
"Когда тяжкій больной сопротивляется подвергнуться спасительной операціи, надъ нимъ разрѣшается употребить обманъ и насиліе. Нѣчто подобное я рѣшилась сдѣлать надъ тобою. Ты тоже тяжкій больной, но твое выздоровленіе несомнѣнно, если ты примешь мою медицинскую помощь.
"Завтра ты женишься. Дѣвушка съ которою ты раздѣлишь свою судьбу, безъ сомнѣнія, вполнѣ способна составить твое счастье. Мнѣ даже смѣшно дѣлается, когда я случайно сравниваю ее съ собою -- такою старою и порочною предъ ней!
"Повѣрь мнѣ, ты только потому заблуждаешься насчетъ своихъ чувствъ, что видишь меня постоянно предъ собою и находишься подъ властью привычки. Мое отсутствіе необходимо чтобы сдѣлать тебя внутренно свободнымъ: тогда только ты будешь въ состояніи безъ всякаго посторонняго давленія отнестись къ ожидающей тебя новой жизни. Мы взяли отъ счастья все что оно можетъ дать; настаивать долѣе значитъ жертвовать своею независимостью.
"Зная что ты теперь не въ силахъ разорвать со мной добровольно, я рѣшилась на насиліе. Когда ты получишь это письмо, меня уже не будетъ въ N--скѣ. Вѣрь что мои отношенія къ тебѣ не измѣнились, и что я только покоряюсь благоразумію.
"Я не навсегда покидаю тебя, о, нѣтъ! Я только хочу оставить тебя съ самимъ собою и съ твоею прелестною будущею женой на такое время какое по-моему будетъ необходимо чтобы ты могъ свободно войти въ новую жизнь и расположиться въ ней. Черезъ полгода, черезъ годъ, я покажусь тебѣ, если эта новая жизнь, вопреки моимъ надеждамъ, придется тебя не по плечу, если твоя болѣзнь окажется неизлѣчимою, тогда... что дѣлать! Во всякомъ случаѣ меня ты найдешь совершенно свободною.
"Прими мои дружескія пожеланія всякаго добра и искреннія поздравленія съ завтрашнимъ торжествомъ. Попрежнему любящая тебя.
"Катя."
-- Кто принесъ это письмо? спросилъ Ильяшевъ, оторвавъ отъ него помутившіеся глаза.
-- Кондукторъ съ желѣзной дороги, отвѣтилъ слуга.
-- Пошли его сюда.
Посланный тотчасъ явился -- Кто тебѣ далъ это письмо? обратился къ нему Ильяшевъ.
-- А кто ихъ знаетъ, барыня какая-то, отвѣтилъ кондукторъ.-- Можешь, спрашиваютъ, отнести въ городъ письмо? Почему не снести, говорю. Взялъ пакетъ, онѣ мнѣ рубль пожаловали. Я вижу, онѣ какъ есть однѣ, ни кавалера съ ними, ни служанки; ну, поднялъ это сакъ-вояжъ ихній, въ вагонъ поставилъ.-- Сейчасъ же снеси письмо, говорятъ. А тутъ какъ разъ третій звонокъ, машина тронула; я и побѣжалъ къ вашей милости.
Ильяшевъ приказалъ слугѣ дать ему на чай и, оставшись одинъ, опустилъ голову на ладони и закрылъ глаза.
Надъ нимъ дѣйствительно было совершено насиліе. Онъ чувствовалъ его тяжелую руку и не могъ отстранить ее. Что онъ могъ сдѣлать? бѣжать съ слѣдующимъ поѣздомъ въ погоню, отыскивать Шелопатову въ Москвѣ, въ Петербургѣ? Это было бы слишкомъ глупо и.... слишкомъ много. Да, много, потому что потерять все чего онъ успѣлъ достигнуть -- онъ былъ не въ силахъ. Онѣ весь раздвоился между этими двумя цѣлями и страдалъ невыразимо.
Желтизна лица и сухой блескъ въ глазахъ придали ему интересность на слѣдующій день. Стройная фигура, выразительное лицо, отпечатокъ петербургской щеголеватости въ одеждѣ выдѣляли его изъ многолюдной толпы, наполнявшей губернскій соборъ, почти столько же, какъ и его привилегированная роль въ церемоніи. Дамы, оканчивая внимательный осмотръ туалета невѣсты, переносили на него завистливо-благосклонный взглядъ, и въ тихомолку слышались восклицанія: "красавецъ Ильяшевъ!" Княжна была блѣдна, вступая въ церковь; но скоро сильная жара вызвала краску на ея лицо, которой странно противорѣчила неподвижность которой и глубокая серіозность взгляда. Блестящая толпа приглашенныхъ пестрою каймой окружала жениха и невѣсту; по составу общества и великолѣпію туалетовъ это была, конечно, самах блестящая свадьба какую видѣли въ N--скѣ.
Обрядъ кончился. Толпа заколыхалась, давая широкій проходъ новобрачнымъ. Молча провелъ Ильяшевъ жену подъ руку и остановился на паперти, съ механическою заботливостью закутывая ее въ поданную мантилью. Вечеръ былъ весенній, теплый и свѣтлый; высоко-высоко синѣло небо, на которомъ уже мигали раннія звѣзды. Ступени храма были густо уставлены пылающими плошками; ихъ неровный свѣтъ низко разбѣгался по каменнымъ плитамъ, озаряя неспѣшно разъѣзжавшихся и расходившуюся толпу. Лакей въ княжеской ливреѣ распахнулъ дверку, Ильяшевъ подсадилъ жену въ карету та торопливо вскочилъ вслѣдъ за нею.
Вереница экипажей направилась къ дому княгини, гдѣ новобрачные должны были принять поздравленія матери и знакомыхъ.
Ильяшевъ наклонился къ женѣ; та повернула къ нему лицо, опять поблѣднѣвшее при синеватомъ вечернимъ свѣтѣ, и молча прижалась щекой къ губамъ мужа.
-- Ты вѣришь что будешь счастливъ? спросила она, такъ же беззвучно отдавъ этотъ первый поцѣлуй.
-- Вѣрю, отвѣтилъ безъ запинки Ильяшевъ.-- А ты?
-- И я вѣрю.
Княжескій домъ сіялъ огнями. Толпа вступила въ парадную залу, гдѣ княгиня уже обнимала новобрачныхъ, моргая слегка прослезившимися глазами и безпорядочно повторяя на двухъ языкахъ обычныя въ такомъ случаѣ по желанія. Соловцовъ, съ шаферскимъ бантомъ въ петлицѣ, крѣпко сжалъ обоихъ, и въ искренности чувства заставившаго заискриться его нѣсколько мутные глаза нельзя было сомнѣваться.
-- Хотѣлось бы къ вамъ хоть не надолго въ Петербургъ заглянуть, да... э-эхъ! заключилъ нѣсколько грустно генералъ, вспомнивъ о своемъ разореньи.-- Проживете, молодые, безъ насъ стариковъ!
Борисъ, разслышавъ слова Соловцова, какъ-то знаменательно и почти украдкой пожалъ руку Ильяшеву и сказалъ:
-- А ужь меня-то непремѣнно въ Петербургѣ увидите, и даже очень скоро.
Оставалось всего полчаса до отхода вечерняго поѣзда; необходимо было торопиться. Новобрачная вышла въ дорожномъ платьѣ, замѣнившемъ ея вѣнчальный нарядъ; родные еще разъ перецѣловались, и вмѣстѣ съ гостями толпою вышли въ парадныя сѣни, проводить отъѣзжающихъ. Соловцовъ и Борисъ уѣхали впередъ къ вокзалу, чтобы тамъ еще разъ встрѣтить ихъ. На улицѣ было свѣтло, какъ днемъ; громадныя окна княжескаго дома, горѣвшія огнями, отбрасывали свѣтъ на всю ширину улицы и на противоположныя стѣны домовъ. Бенгальскіе огни краснѣли и дымились у подъѣзда на столикахъ. Толпа зѣвакъ, собравшаяся поглазѣть на иллюминацію, запрудила панели. Ильяшевъ мелькомъ оглянулъ представившуюся ему картину, и странное чувство стѣснило его. Эти бенгальскіе огни, провожавшіе его, показались ему какимъ-то театральнымъ финаломъ, предшествующимъ опущенію занавѣса. Точно что-то кончилось, и начиналось новое... И въ самомъ дѣлѣ, развѣ занавѣсъ не опускался за нимъ, за цѣлою половиной жизни, потраченною на борьбу, на исканія, на достиженіе цѣли? Все найдено, достигнуто, и содержаніе піесы исчерпано...
Покидая своего героя въ эту торжественную минуту, авторъ не можетъ скрыть испытываемыхъ за него опасеній. Не о будущихъ судьбахъ его безпокоится онъ, о, нѣтъ! Ильяшевъ и съ новыми затрудненіями встрѣтится такъ же спокойно и самоувѣренно какъ встрѣчался съ прежними на страницахъ этого романа. Та категорія благъ которою дорожить онъ болѣе всего пріобрѣтается съ трудомъ и усиліями, но сохраняется довольно легко. Препятствія не затруднятъ нашего героя и не застигнутъ его врасплохъ. Нѣтъ, авторъ опасается другаго Онъ опасается что читатель съ суровымъ негодованіемъ отнесется къ человѣческому типу показанному ему въ лицѣ Ильяшева и не подаритъ его ни снисхожденіемъ, ни сочувствіемъ что онъ со строгостію моралиста спроситъ: зачѣмъ показали ему эту жизнь, эту натуру, наполненную порочными поползновеніями, уступками совѣсти, узко-матеріальными стремленіями; зачѣмъ эта жизнь, эта натура при паденіи занавѣса остаются торжествующими, вопреки доброму старому правилу предписывающему выводить въ послѣднемъ актѣ торжествующую добродѣтель и наказанный порокъ?
Авторъ можетъ сказать въ свое оправданіе лишь то что онъ старался держаться какъ можно ближе къ истинѣ. Не указывать обществу, его пороки, не возвѣщать ему новую мораль и новыя откровенія было нашею задачей; нѣтъ, мы только хотѣли взять больное общество какъ оно есть, не выдумывая изъ головы собственныхъ героевъ и не ощупывая насильственною рукой скрытыхъ язвъ. Если это больное общество, эта полу-зараженная жизнь обнаружила кое-гдѣ на страницахъ нашего повѣствованія свои недуги, мы не предпринимали къ тому никакихъ усилій. Мы старались только уловить общій духъ времени, отразить тонъ, обобщить ходячія стремленія. Нашъ герой, смѣемъ думать, есть въ то же время герой нашего времени, представитель той чуждой всякихъ идеаловъ массы которая стоитъ надъ нами и нечувствительно, но упорно давитъ на васъ.
Каждая эпоха имѣетъ свои недуги. Было время когда мы страдали безцѣльностью и неприложимостью европейскаго образованія, коснувшагося верхушекъ нашей общественной массы. Отцы наши напитывались идеалами, которыхъ не знали куда сунуть среди сѣрой, грубой, до крайности суженной дѣйствительности. Мы поступаемъ иначе. Мы отрицаемъ не только идеалы, но даже и тѣ элементарныя силы -- науку, искусство, семью -- которыя связываютъ человѣческое общество въ одухотворенный гражданскій организмъ. Мы стараемся какъ можно болѣе принизить общественный уровень, чтобы тѣмъ удобнѣе всплыть надъ нимъ. Это не трудно и выгодно.
Масса не производитъ подобныхъ недуговъ, она только заражается ими. Она благоговѣетъ или смѣется, смотря по тому благоговѣютъ или смѣются впереди ея. Смѣхъ въ особенности заразителенъ.... онъ избавляетъ насъ отъ натянутаго, всегда нѣсколько неискренняго поклоненія идеаламъ и оставляетъ намъ огромный досугъ для обдѣлыванія своихъ маленькихъ дѣлишекъ. Высокое далеко, а маленькое, житейское, матеріальное всегда близко.... Если эта минута нашего развитія отразилась сколько-нибудь правдиво въ романѣ, авторъ считаетъ свою задачу вполнѣ достигнутою.
КОНЕЦЪ ТРЕТЬЕЙ И ПОСЛѢДНЕЙ ЧАСТИ.
"Русскій Вѣстникъ", NoNo 9--11, 1872