Брюссель. 1912 года. 6 мая старого стиля 1.
Милая, милая Александра Андреевна!
Извиняюсь прежде всего за то, что не сразу Вам ответил. Мы с женой переживали очень странные (и скажу откровенно) очень светлые события, были очень взволнованы, были в Кёльне и т. д.2 Только теперь все улеглось, и я могу со спокойным духом писать Вам.
Вы пишете, будто Вам кажется, что надо что-то делать. О, да! Это чувствую я определенно уже с 1908 года, когда чувство беспредметной тревоги о неведомом деле для меня достигло максимума. С 1909 до 1912 года история моей жизни вся связана с этим исканием.
Вы спросите: нашел ли я? Я отвечу: нашел для себя; и не путь дела, а узенькую, поросшую травою тропинку средь болот и безбережности, по которой иду, по которой идем с женою в надежде, что после лет ученья и дисциплины тропинка превратится в Путь, в большой жизненный Путь, нужный России.
Вы спросите: что же это за тропинка, как ступить на нее? На это я могу ответить лишь уклончиво и обще, ибо начало пути коренится для меня не в определенном учении, credo (учение, credo -- все это приходит потом), а в определенном отношении к себе самому, к своим прошлым путям, к декадентству, символизму и мистике. Начало пути для меня в определенном смирении, в осознании прошлых личных ошибок и ошибок маленькой группы некогда тесно связанных друг с другом людей, далее: ошибок той группы, которые гордо думали, что они носители нового слова жизни, далее: ошибок всех вообще передовых людей; далее, интеллигенции; далее -- души русского народа. Ибо всё, всё, всё -- навеки соединено в неразрывном звене. И от моего личного поступка (с какой ноги стал) зависит непосредственно событие важное: мы все ответственны; нам был дан Божий Дар, талант, а что мы с ним сделали? Как безбожно мы обращались с прозвучавшим некогда призывом: скромным работникам на Ниве Божьей даны были бриллианты прозрений; эти бриллианты должны они были взять, понести и донести до определенного места. А они присвоили себе данные им Дары (высшим людям3 все позволено -- высшие люди по Благодати): они отнеслись к врученной ноше, как к собственности. Я не сужу, но я это о себе утверждаю: я был присвоителем чужих богатств, я играл ими ("Золото в лазури", "Симфонии"); за это я был поражен гневом Божиим ("Пепел") 4, истекал кровью в Париже5, умирал медленной смертию весь 1907 и 1908 год. И умирая медленной смертию, я винил не себя, а других: я -- бичевал, писал о профанации, о кощунстве на Св. Духа; может быть, слова мои ("Полемика в Весах")6 и имели долю истины, но... это было все о соломинке в чужом глазу. Бревна своей гордыни не видел я7: и нес справедливую кару.
Начало моего пути в очень простом: в переоценке себя самого, приведшей меня к абсолютному смирению. Я сознал, что я нищ и гол, что все бунты, богоборчества, кризисы, забастовки суть ничто иное, как "ай моська, знать она сильна, коль лает на слона" 8.
Слон, на которого я, моська, лаял, был "Голос Безмолвия" 9, ставший в то время для меня "Голосом Совести".
Я просто, как малый ребенок, заплакал и стал просить помощи: из переоценщика ценностей превратился в переоценщика переоценки. Отсюда же мое бегство от всех литературных кругов, от всех этих "высших", от которых так дурно пахнет 10. Я не виню их: я устанавливаю факт.
И когда я смирился, многие слова, многие поученья, многие прежде с высоты величия критикуемые истины озарились иным, внутренним светом: смирение раскрыло глаза, и опять все события жизни, как некогда прежде (в 1900--1901 году), стали мне прообразами: я увидел буквы-символы; пришли люди и стали меня учить из букв складывать слоги; из слогов составлялись слова: словом, тогда-то я стал понимать шифр некоторых учений; мое смирение спасло меня: возгордился, пал, разбился, не умер -- лежал с перевязанными ранами, встал, пошел...
Вот тогда-то дана была в жизни мне радость: моя Ася! Вся она в светлый миг моего пробуждения, как Светлое Обетование о прощении, как посланный небом Ангел вышла из Зари, воплотилась, протянула мне руку. И вот теперь мы идем вместе...
Вся она -- заревой прорезь мрачно надо мною нависших туч: и земное счастье, и знак о мирах иных, и друг, и подчас руководительница.
Вы не поняли, милая Александра Андреевна, слов моих (на лекции) о том, что надо захотеть. Да: надо захотеть увидеть себя, и тогда увидишь вокруг себя: сумеешь разобрать шифр. Только для этого надо снять все случайные покровы, которые случайно сплела на нас жизнь: стать нищим и нагим -- до последней черты смириться (видите, какое общее место -- надо не бояться и общих мест). Тогда-то в душе прозвучит Голос Безмолвия.
Все кризисы, все индивидуальные постижения, мнения суть иллюзии. Я могу говорить глубокие вещи о судьбах людей и народов. Но если нет воспитания воли -- все сон пустой.
Итак: воспитание воли в мелочах вслед за смирением. Раз сознанием к этому придешь неуклонно -- помощь свыше будет в надежде. Раз верой и надеждой укоренишь в себе мысль об Учителе, раз будешь Учителя призывать, Учитель придет (явный или внутренний -- как кому). На Пути моем уже раз был один реальный учитель, одно посланное небом лицо: оно помогло мне на время, помогло, быть может, и Асе11. А потом я остался один, но я знаю уж: будут Учители. Теперь Учитель Невидимый, кажется, посылает нам учителя видимого: мог бы назвать и имя его, и путь, и учение -- но что до того. Путь, догмат, методы воспитания воли зависят от индивидуальности: Вам -- то, мне -- это. Корень всему -- смирение, отношение к собственной мудрости как к просьбе голодающего, брошенной в пространство: "Накормите". И потом корень всему -- воспитание воли. Я лет семь тому назад пережил иллюзию царственности; и вот "экс-принц" страны обетованной, я считаю себя учеником, которому завтра предстоит держать экзамен в приготовительный класс: предстоит пройти гимназию, университет, и уж только потом (к 40 годам) сознать себя полезным работником для России. Радость учиться -- вот моя радость!..
Если Вы спросите меня, кто же Ваш видимый Учитель, в приготовительный класс к которому Вы поступаете, я скажу: "Это Рудольф Штейнер". Считаю дело его самым важным12. Считаю специальною его ролью дать через несколько лет России нескольких воинов.
Впрочем, это личное мое мнение: повторяю, дело не в нем, а в сознании своей малости и необходимости воспитывать волю. А лучшего воспитателя нам, декадентам и русским, я не сумею назвать из всех тех, кто явно выходит из тайных братств говорить с людьми. Ася очень благодарит Вас за внимание и просит передать сердечный привет.
Христос с Вами!
Остаюсь глубоко уважающий и любящий
Борис Бугаев
P. S. 3 недели наш адрес тот же13. Далее адрес таков: France. Praegrave;s de Paris. Bois-le-Roi. Seine-et-Marne. Chez Monsieur Pierre d'Alheim. Мне.
-----
1 Ответ на п. 55.
2 См. п. 276 (основной корпус). Ср. письмо Белого к А. С. Петровскому, отправленное из Кельна 7 мая (н. ст.) 1912 г. и передающее первые впечатления от лекции Штейнера: "Да, да, да, -- он невероятен. Мы потрясены и даже... разбиты: вчера два часа слушали его в ложе и два часа вечером. Сегодня в 2 часа дня он назначил нам свидание" (ГЛМ. Ф. 7. Оп. 1. Ед. хр. 33. Оф 4889).
3 "Высшие люди" -- образная формула из философской поэмы Ф. Ницше "Так говорил Заратустра" (ч. 4).
4 "Симфонии" и книга стихов и лирической прозы "Золото в лазури" (М., 1904) обозначают здесь ранний этап творчества Белого, книга стихов "Пепел" (СПб., 1909) -- его творчество второй половины 1900-х гг., во многом контрастное произведениям предшествующего периода.
5 Слова наделены не только метафорическим смыслом: в начале января 1907 года в Париже Белый перенес мучительную хирургическую операцию.
6 Белый подразумевает свои полемические статьи, печатавшиеся в 1907--1908 гг. в "Весах", а также в других журналах и газетах, направленные против "мистического анархизма" и других проявлений "профанации" философско-эстетических устоев символизма.
7 Евангельская формула: "И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?" (Мф. VII, 3; Лк. VI, 41).
8 Неточная цитата из басни И. А. Крылова "Слон и Моська" (1808).
9 См. примеч. 8 к п. 191 (основной корпус).
10 Реминисценция из Ф. Ницше: "Скажите мне, звери мои: эти высшие люди все вместе -- быть может, они пахнут не хорошо? О, чистый запах, окружающий меня!" и т. д. (Ницше Фридрих. Так говорил Заратустра. Пер. Ю. М. Антоновского. СПб., 1907. С. 328). Белый неоднократно прибегал к этим словам; ср. его письмо к Ф. Сологубу от 30 апреля 1908 г. (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1972 год. Л., 1974. С. 132, 134).
11 По всей вероятности, подразумевается А. Р. Минцлова, в 1909--1910 гг. оказавшая на внутреннюю жизнь Белого чрезвычайно сильное воздействие. Характеризуя (в автобиографическом письме к Р. В. Иванову-Разумнику от 1--3 марта 1927 г.) направленность своих исканий в 1909--1912 гг., Белый писал: "от Канта к исканию "мистерии" по-новому, как "пути жизни": теософия, Минцлова, "Я + Лея" в проблеме пути" (Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998. С. 495). Минцлова привлекла внимание Белого к образу "Доктора" -- Р. Штейнера; ср. ее письмо к Белому от 30 августа 1909 г.: "Любимый друг мой, мой разговор с Вами -- еще впереди. Еще я не знаю точно, как это сбудется -- но я знаю, что с Вами -- Бог, и с Вами свет будет... Посылаю Вам портрет Д<октора>, один из лучших его портретов" (РГБ. Ф. 25. Карт. 19. Ед. хр. 17). См. также: Богомолов Н. А. Русская литература начала XX века и оккультизм. Исследования и материалы. М., 1999. С. 68--107.
12 Ср. недатированное письмо из Брюсселя к М. К. Морозовой, в котором Белый передает свои впечатления от встречи с Штейнером: "То, что он говорит, меньше его самого, а говорит он так, что хочется кричать от восторга. Я предложил Штейнеру ряд вопросов; он мне их сразу же разрешил. В итоге: мы едем в июле в Мюнхен учиться у Штейнера, ибо это не теория, а действительная школа <...>" (РГБ. Ф. 171. Карт. 24. Ед. хр. 1 в).
13 Белый и А. Тургенева выехали из Брюсселя во Францию в начале июня (н. ст.) 1912 года.