Так поступив, разрешается он блистательной фразой: --
-- "Гете вовсе не отличался от Канта, ибо их воззрения на сущность жизни слишком значительно совпадали; отличался же Гете от Канта лишь тем, что"... --
-- слушайте! --
-- "индивидуальный лейтмотив философствования Канта звучит далеко за сценой одиноким и тихим голосом (о, кантианцы и антикантианцы, не слышащие этого голоса!) -- у Гете же его лейтмотив (индивидуально иной, в типе -- схожий с Кантовым) многоголосно и красочно проходит в оркестре {РоГ. 251.} --
-- Слышали?
Новое в теории знания у Канта есть то, что до мотивов ей дела нет: кантианцы опять-таки это поняли; поняли, что быть кантианцем, это значит: подхватить метод Канта (не его философию вовсе); очистить его... до науки. Чистота кантианства заключается в том, чтобы быть чище Канта. И "их" Кант разрешается в многообразии комментариев, слагающих в свою очередь многообразие школ. Апеллировать к личному голосу, лейтмотиву, это значит: не быть кантианцем; так поступал Шопенгауэр; он -- Канта подслушивал: музыкой подслушивал волю, и "вещь и себе" -- волею. Тут Канта он вывернул, сочетавши с Платоном и с индусской Ведантой.
Этот Кант и "родил": Фридриха Ницше.
Уважаемый автор, в сущности, подслушивал Канта не своими ушами, а ушною трубой: Шопенгауэром; и подумал он, что подглядывать -- научил его Ницше. Критицизм у автора -- песенка; выступление его от лица "критицизма" -- дуновение просто; музицировать он не хочет: дует прозрением.
Гете пусть ему скажет.
Гете ему говорит: "Дуть -- не значит играть на флейте; для игры нужно двигать пальцами".
Поэтому заявление автора: --
-- "взгляд на сущность познания у Штейнера... разъединяет его с критицизмом" {РоГ. 251.},--
-- даже не музыка, требующая движения пальцев, а простое -- дутье.