Ни Андрей, ни Никита Родионович не предполагали, что дело примет такой оборот. Они были уверены, что Юргенс готовит их к работе в советском тылу на период войны и оставит здесь, в городе, при отходе немецких войск. Этот вариант был естественным, логичным и во всех отношениях удобным для немецкой разведки.
Не зная истинных целей Юргенса, друзья терялись в догадках. Отправка в Германию им никак не улыбалась и казалась бессмыслицей.
Ожогин сидел на тахте, упершись локтями в колени; Андрей, взволнованный, расхаживал по залу. Приближалось время завтрака. Хозяйка, столь похожая своей педантичной аккуратностью на служителя Юргенса, гремела посудой в столовой.
— Я хочу знать, кому мы нужны будем, — спрашивал Андрей, — когда фашисты, их разведка и всякие юргенсы и кибицы полетят к чорту или полезут в петлю? Ведь Юргенс готовит нас для фашистской разведки, но кто же оставит ее после разгрома Германии? Кто потерпит ее существование?
Никита Родионович и сам думал об этом, хотя и не высказывал своих мыслей. Действительно, на что рассчитывает Юргенс? Почему он тянет их вместе с собой в Германию, почему не использует удобный момент и обстановку, чтобы оставить их здесь? Странно и непонятно.
— Вопрос сложный, — сказал Ожогин. — Если Юргенс так поступает, значит, существует какой-то план, неизвестный нам с тобой, а может и самому Юргенсу.
— Значит, придется ехать? — спросил Андрей.
Никита Родионович задумался. Ответить определенно он не мог. Ехать в Германию — значит, оторваться от своих, потерять связь. Может быть, Иннокентий Степанович против такой комбинации. Зачем нужны Ожогин и Грязнов в Германии, куда неизбежно войдут наши войска? Если отказаться от поездки, тогда надо принимать срочные меры — укрыться от Юргенса в городе. Если решить положительно, то необходимо собираться к отъезду.
Никита Родионович стал одеваться.
— Куда? — удивленно спросил Андрей.
— К Изволину... надо посоветоваться... — и, уже выходя из комнаты, Ожогин бросил: — А ты пока что укладывай вещи...
Около дома Изволина стояла немецкая, на высоких колесах, подвода, нагруженная кое-как завязанными узлами, ящиками, чемоданами. Трясучкин и его жена тащили на нее старый домашний скарб — веники, скалку, доску для стирки белья, поломанную железную лопату.
Самому Трясучкину это занятие было, видимо, не по душе.
— Ну, все, что ли?.. — недовольно спрашивал он жену
— Твое дело — клади и не разговаривай, — оборвала его Матрена Силантьевна и всердцах сунула в руки мужу большую банку из-под варенья. — Уложи, да так, чтобы не разбилась.
С тяжелым вздохом Трясучкин выполнил распоряжение супруги.
— Куда собрались? — спросил Ожогин, подойдя к дому.
Трясучкин обрадовался встрече и, воспользовавшись тем, что Матрена Силантьевна ушла в дом, начал отводить душу.
— Скрываться надо, пока не поздно... Управские уже все расползлись, точно вши с покойника, — сказал он шопотком, по-воровски оглядываясь.
— А куда?
— В деревню думаем податься, здесь опасно, каждый смотрит чортом, того и гляди, из-за угла ухлопают. Чуют все, что у немцев кишка вот-вот лопнет...
— Думаете, в деревне безопаснее? — спросил Никита Родионович.
— Все потише, — сказал Трясучкин.
В дверях показалась Матрена Силантьевна, нагруженная пустыми бутылками, половой, еще влажной, тряпкой и листом закопченной фанеры.
Не поздоровавшись с Ожогиным, она прикрикнула на мужа:
— Хватит балясы точить! Укладывай!..
Трясучкин вновь завозился у подводы. Никита Родионович прошел в квартиру Изволина.
Денис Макарович выслушал Ожогина с волнением.
— Вот новость! Как же так? А ведь я все по-другому представлял себе, — качая головой, говорил старик. — Придут наши, соберемся все вместе, как одна семья... И вот на тебе... Германия — не родная сторона, там человеку пропасть легче иголки, там ни помочь, ни посоветовать некому.
— Пропасть не пропадем как-нибудь, — ответил с грустью в голосе Ожогин.
— Это правильно, да все одно плохо... А может не ехать? — вдруг спросил Изволин.
Никита Родионович с удивлением посмотрел на старика.
— Как?
— Да так... спросить надо сначала.
Ожогин пожал плечами.
— Кого спрашивать-то, Иннокентий Степанович далековато...
— Чудак, такие дела не Иннокентий решает. — Изволин улыбнулся, подмигнул, затем встал и потянулся к вешалке за кепкой. — Ты вот что, посиди-ка тут, а я схожу. Сеанс через полчаса. Успеем спросить. Жди... или нет, иди домой, я сообщу сам или с Игорьком. Сам, наверное... Может проститься придется... Расстанемся не на один день...
Ожогин и Денис Макарович вышли вместе. Подвода Трясучкиных уже отъехала. Около ворот валялись сковорода и разбитая банка из-под варенья.
— Жди, — сказал тихо Изволин, пожимая руку Никите Родионовичу.
Старик свернул за угол и торопливо зашагал по узенькому переулку.
— Ну что? — спросил нетерпеливо Андрей вошедшего Ожогина.
Никита Родионович сел на тахту и вздохнул.
— Пока ничего...
— Как ничего? Что-нибудь сказал Денис Макарович?
— Сказал, что этот вопрос ни он, ни Кривовяз, ни даже «Грозный» решить не могут.
— Час от часу не легче... Тут собираться надо, а они гадают.
Говорил Андрей возбужденно, с раздражением. Никита Родионович понимал его состояние. Сейчас, когда подходили к городу советские, родные войска, когда приближался час радостной встречи, даже одна мысль о поездке в Германию вызывала возмущение. Зачем оставаться с врагами, видеть ежеминутно их отвратительные лица, слышать их речь...
— Кто же будет решать? — спросил Андрей.
— Кто — не знаю, но, вероятно, не здесь.
Андрей опустился на стул и стал распаковывать уже почти уложенный чемодан.
— Что ты? — удивился Никита Родионович.
— Не едем, — ответил решительно Грязнов. — Если будут решать там, нет сомнения, что предложат остаться. Какой смысл в этой поездке в гибнущую Германию?
Андрей вынимал из чемодана вещи и раскладывал их на столе.
— Напрасно ты это делаешь, — сказал Никита Родионович. — Может зайти кто-нибудь от Юргенса или он сам и, увидев, что мы не собираемся, сделает опасный для нас вывод.
Ожогин заставил Андрея задуматься.
— Да, пожалуй, верно... Для «близиру» надо уложить...
Никита Родионович объяснил, что при любом положении они должны быть собраны, готовы. Ехать все равно придется, но только пока неизвестно — куда.
Друзья принялись за дальнейшую укладку вещей. В четыре часа все было упаковано, завязано. Обедали молча. Ожогин и Грязнов все время прислушивались к шагам на улице, им казалось, что вот-вот придет старик Изволин или прибежит Игорек.
Часы пробили пять, потом шесть, семь...
Денис Макарович не появлялся. Друзья стали нервничать. Андрей не отходил от окна.
— Что такое? — уже много раз спрашивал он. — Почему не идет Изволин?
Задержка Дениса Макаровича крайне беспокоила и Никиту Родионовича, но он только курил папиросу за папиросой и хмурился.
Наконец, в восемь часов появился старик. Он вошел пасмурный, растерянный. Друзья с тревогой смотрели, как он снимал кепку, медленно пристраивал ее на спинку стула и вытирал пот с лица.
— Ну, ребятки, дорогие, простимся, — сказал Денис Макарович дрогнувшим голосом и шагнул к застывшему от удивления Андрею. — Ехать надо.
— Кто сказал? — спросил сухо Грязнов.
— «Большая земля», — ответил Изволин и взял Андрея за руку. — Вашей поездке придают большое значение.
Андрей отвернулся и отошел к окну. Денис Макарович покачал головой.
— Знаю, Андрюша, что тяжело. Чужбина — слово это и то страшное, да ничего не поделаешь... Долг выше сердца... надо ехать.
Изволин опустился на тахту рядом с Ожогиным.
— Вот что, Никита, как там устроитесь, свыкнетесь, к делу приступите, постарайтесь наладить связь.
— Как?
— Смотри сюда, — и Изволин показал Ожогину листок бумаги, на котором коротко были написаны условия связи по радио. — Запомни, а бумажку сейчас уничтожим.
Когда Никита Родионович несколько раз прочел условия, Изволин дал листок Грязнову, а потом вынул зажигалку и на ее пламени сжег бумажку.
Он встал. Поднялся и Ожогин.
— Ну, желаю счастья... — Старик обнял Никиту Родионовича и поцеловал, потом подошел к Андрею и посмотрел ему в глаза. — Эх, молодость, молодость...
Андрей опустил голову, плечи его вздрогнули, и от почти упал на грудь Изволина.
— Крепись, сынок... Все будет хорошо... Еще увидимся... Скоро увидимся...
Ожогин и Грязнов с трудом попали на вокзал. Он был обнесен тремя рядами колючей проволоки, а в местах, оставленных для проходов, творилось нечто невообразимое. Автоматчики, стоявшие рядами, не в силах были сдержать напора озлобленных солдат, которые ревущей массой напирали на охрану, теснили ее к проволоке, рвались в проход. Когда один из автоматчиков дал предупредительный выстрел вверх, послышался вой, ругательства, и виновник через несколько мгновений повис на проволоке.
Неудержимой лавиной тысячная толпа вылилась на платформы, на перрон, на пути и запрудила территорию станции. Лезли в товарные вагоны, в окна пассажирских, на платформы, на крыши. Все составы в несколько минут были сплошь облеплены людьми. В воздухе висел рокочущий, несмолкающий гул.
Друзья прошли на перрон самыми последними и принялись за поиски Юргенса. Его нигде не было видно. И только через полчаса его массивную фигуру заметил Андрей. Юргенс спорил о чем-то с комендантом, энергично жестикулируя. Друзья подошли ближе и поздоровались.
— Мне нужно знать, какой состав пойдет первым, чтобы к нему прицепить специальный вагон, — говорил Юргенс.
— Тут все специальные, — отвечал комендант, — а какой состав пойдет первым — сказать не могу. Видите, что делается?
— Что «видите»? — хмуро спросил Юргенс.
— То, что происходит...
— В этом виновны вы, как комендант, — жестко сказал Юргенс. — На вашем месте следовало...
— Бросьте читать мне нотации, — оборвал его комендант, — мне и без них тошно.
— Хорошо, — сдерживая гнев, произнес Юргенс, — скажите тогда, к какому составу подцепить мой вагон.
— Цепляйтесь к любому, — и, окруженный десятком автоматчиков, комендант быстро удалился.
Несколько секунд Юргенс стоял в нерешительности, а потом объявил друзьям:
— Ждите меня здесь, на этом месте, я возвращусь через полчаса, — и ушел.
Но удержаться на «этом» месте не удалось. Кто-то из страха или умышленно обронил слово «Тревога!». И все пришло в движение. Тысячи людей сломя голову кинулись через вокзал, через проходы в проволоке на привокзальную площадь, в железнодорожный парк, где были отрыты щели и бункера.
В это время к составу у второй платформы подогнали паровоз. Люди снова бросились на вокзал, сметая все на своем пути.
— Этот состав уйдет без нас, — сказал Андрей, наблюдая за посадкой.
— Да, видимо, — согласился Ожогин. — Юргенса что-то не видно.
По перрону бежал комендант, за ним, точно тени, следовали автоматчики.
— Отправляйте! Отправляйте! — кричал он кому-то.
Комендант был кровно заинтересован в скорейшей отправке эшелона и разгрузке вокзала. Паровоз дал свисток, рванул несколько раз состав, но не стронул с места. Состав был слишком перегружен.
Рев поднялся с новой силой. Из отдельных выкриков можно было понять, что всем предлагают слезть, а когда состав тронется, усесться опять. Другого выхода не было. Боязливо поглядывая на небо, солдаты высыпали на платформу. Паровоз надрывно крякнул и потянул за собой вагоны. Все бросились к ним. Поднялась дикая давка, толкотня, драка. Задний вагон, наконец, скрылся за разрушенной водокачкой, оставив на путях тела раздавленных и изувеченных.
— Убрать их... быстро убрать! — кричал комендант.
В сопровождении своры автоматчиков вскоре на перроне появился Юргенс вместе с высоким полковником — помощником начальника гарнизона.
— Коменданта на перрон! Коменданта на перрон! — раздалась команда.
Комендант выскочил из деревянного, наспех сколоченного барака и, увидев необычного гостя, ускорил шаг. На ходу он оправлял мундир, портупею, кабуру.
— Что от вас требовал господин Юргенс? — внешне спокойно и холодно спросил полковник.
Комендант ответил, что Юргенс требовал паровоз. Он соврал, не сморгнув глазом. Юргенс передернул плечами. Заметив его волнение, полковник предупреждающе поднял руку.
— Именно это он требовал? — спросил он и ударил коменданта наотмашь по лицу. — Если вагон господина Юргенса не будет прицеплен к первому отходящему составу, я вас расстреляю, — объявил полковник бесстрастно и, повернувшись на каблуках, пошел с перрона.
Комендант горячо пытался что-то объяснить Юргенсу. Тот не дослушал и резко перебил:
— Дайте мне людей... десяток, не менее, и тогда не нужен будет ваш паровоз... Они сами подкатят вагон.
Комендант убежал. Юргенс тяжело вздохнул, достал портсигар, закурил.
Через пять минут комендант вновь появился в сопровождении двенадцати солдат.
— Пойдемте, — сказал Юргенс и, легко спрыгнув с перрона, зашагал по шпалам.
Вагон, выделенный Юргенсу, стоял у заброшенной, удаленной на километр от вокзала платформы, где до войны разгружали лес, и это, собственно, спасло и самого Юргенса, и Ожогина, и Грязнова.
Советские бомбовозы в наступающей темноте появились так внезапно, что ни сирена, ни зенитки, ни прожекторы не успели предупредить об их приближении.
Друзья вместе с Юргенсом и его служителем, который занимался укладкой вещей в вагон, залезли в узкую трубу под полотном железной дороги и просидели там целый час.
Когда стихли разрывы и ушли самолеты, вокзал пылал точно огромный костер. Ни о каком отъезде в ближайшее время не приходилось и думать...
Ночь прошла в ожидании нового налета, но его не последовало. Утром начали грузиться. Вещи укладывали в длинный допотопный пассажирский вагон. Боясь новой бомбежки, состав сформировали быстро, без обычной волокиты. Маневрового паровоза, как и вчера, не нашлось, а поэтому вагон Юргенса пришлось толкать с платформы на вокзал в хвост состава руками солдат. Радиоаппаратура, документы, гардероб, продукты — все это заняло несколько купе, а остальные находились в распоряжении Юргенса. С ним, кроме Ожогина и Грязнова, следовали служитель, две машинистки, трое незнакомых друзьям немцев в штатском, несколько шоферов и шесть автоматчиков.
Уже после прицепки вагона, перед самым отправлением состава, произошло новое приключение, закончившееся трагедией.
Сдерживая натиск лиц, не имеющих отношения а вагону, автоматчики, занявшие все выходы, не обратила внимания на окна. Около одного из них шла возня, которую заметил служитель Юргенса. Несколько солдат с эшелона, стоящего рядом, подсаживая один другого, влезли через окно в купе, закрытое снаружи, и начали выгружать находящиеся там продукты. По цепочке передавались пачки галет, сигареты, банки с консервами и сгущенным молоком, бутылки с вином.
— Господин Юргенс, — доложил торопливо служитель, — из второго купе через окно тащут продукты.
Юргенс побелел от злости и, вытащив из заднего кармана брюк пистолет, бросился к купе. Над раскрытыми ящиками хозяйничал пожилой солдат. Он распихивал все, что извлекал из ящиков, за пазуху и по карманам.
— Мерзавец! Мародер! — заревел Юргенс и выстрелил три раза подряд.
В эту же минуту просвистел паровоз и, громко вздыхая и отдуваясь, потянул состав с вокзала. Тело убитого солдата выбросили через окно. Поезд стал набирать скорость.
— Вот мы и покидаем родные края, — грустно проговорил Грязнов, примащиваясь у окна с выбитым начисто стеклом.
Никита Родионович уселся рядом с другом и обнял его за плечи.
— Да, родные, любимые края... Скоро ли мы увидим их опять?
Мимо окна бежали пригородные сады, мелькали перелески, поляны. Где-то далеко горела маленькая деревенька. Дым стлался над землей. Земля родная убегала из-под колес. Друзья смотрели вдаль, сдерживая в груди нестерпимую грусть.