1
Самолет загорелся на высоте пяти тысяч метров. Жаркие языки пламени жадно поползли от правого мотора по крылу, обшивке. Они росли и ширились, приближаясь к кабине. Командир корабля дал экипажу сигнал выбрасываться.
Луч прожектора прорезал тьму точно огненный меч и погас. Объятый огнем бомбовоз не надо было освещать, он как падающий факел бороздил черное небо.
Стрелок Алим Ризаматов прыгал первым. Открыв люк, он на секунду повис на локтях, а затем провалился в темноту ночи. Отсчитав до двадцати, выдернул кольцо. Динамический толчок встряхнул тело, парашют большим куполом раскрылся над головой и, казалось, приостановил падение. Алим плавно закачался на стропах.
Он учитывал, что спуск займет не меньше десяти минут, — время достаточное, чтобы подготовиться к приземлению. Под ним была чужая земля, и Алим знал, что его ждут внизу враги, злобные, беспощадные враги, с которыми он бился в воздухе и с которыми предстоит борьба там, внизу. Он вынул из кабуры пистолет. Почувствовав в руке оружие, успокоился. Радостная искра вспыхнула в сердце. Именно такое чувство он испытывал перед воздушным боем, касаясь руками холодной стали пулемета. Биться, и если умереть, то в борьбе. Конечно, там, внизу, он будет один среди врагов. Он может убить нескольких, это будет тоже победа, его, Алима, победа. А потом... А потом, — сделав все возможное, надо уйти из жизни. Умереть самому, чтобы рука врага не коснулась его живого. Одна пуля для себя — остальные врагам. Это единственный и правильный выход, не порочащий имени советского воина и чести комсомольца. Это не позор. Это лучше, чем плен. Ему еще в начале войны довелось услышать рассказ о человеке, который в трудную минуту предпочел вражеский плен честной смерти бойца, а потом неясными путями сохранил себе жизнь. Нет, Алим выбирать не будет. До сих пор он открыто и прямо смотрел в глаза товарищам — лучше честно умереть, чем жить бесчестным.
...Земля приближалась.
Алим ждал, что вот сейчас к нему потянется огненная строчка трассирующих пуль, прожжет его и... сразу конец. И пистолет не понадобится...
Но земля встречала его черная, мрачная, молчаливая. Нигде ни огонька.
Когда Алим интуитивно почувствовал, что земля совсем близко, он плотно сжал ноги, как их обучали в школе, и мягко приземлился на густой кустарник.
Купол парашюта съежился, спал и накрыл Ризаматова. Он замер, затаил дыхание, вслушался в ночную тишину; все вокруг, казалось, вымерло, только где-то далеко в небе, черном, беззвездном, рокотал мотор самолета.
«Как не повезло, как плохо, — подумал Алим, стараясь не шелохнуться, — второй только полет и... конец...»
Боль сжала сердце юноши. «Страшно, — признался Алим сам себе, — страшно...»
Ночь оставалась безмолвной. Алим приподнялся и, стараясь как можно меньше шуметь, выбрался из-под парашюта. Всмотрелся. Он находился на небольшой поляне, поросшей густыми кустами. Шагах в двадцати темнел ряд деревьев.
«Лес или роща, — мелькнуло в голове. — Лучше лес. Лес укроет, а, может быть, и приведет ближе к фронту.»
Правда, Алим не знал леса, не бывал в нем. Уроженец знойной Бухары, он видел его лишь издали, из окон поезда. Лес таил в себе тайну, казался мрачным и неприветливым.
— И все же лучше лес, — почти вслух произнес он. — Прежде всего надо спрятать парашют, но куда?
Ризаматов высвободил парашют из куста, на который приземлился, разостлал его на чистом месте и туго скатал. Теперь его можно было взять под руку и он не мешал движению. Но куда спрятать? Алим сделал несколько шагов в сторону леса и остановился. Справа донесся звонкий гудок. Совсем близко или железная дорога, или завод... Но характерного шума поезда не слышалось.
Осмотр поляны ничего утешительного не дал. Тогда Алим забрался в середину самого большого, густого куста, обильно заросшего травой, раздвинул гибкие стволы, разгреб, как мог, землю у самых корней и уложил в ямку шелковый сверток.
Теперь уйти отсюда. Уйти поскорее. Алим углубился в лес.
Деревья росли негусто и итти было нетрудно. Через несколько минут Алим остановился и задумался.
Почему он идет именно сюда, вперед, а не назад, не вправо, не влево? Вопрос вселил тревогу, заставил усиленно биться сердце. Хотя, все равно, куда итти, только не стоять, не ждать.
Где-то далеко-далеко за лесом прогрохотал гром. Только теперь Алим заметил, что приближается гроза. Низко опустились тучи, замер лес, было душно. Алиму сделалось не по себе. Он остро почувствовал свое одиночество, свое бессилие, почти полную обреченность. Вокруг чужая земля, черная, безмолвная, неприветливая. Мрачный, окутанный тьмой лес. Небо придавило, казалось, вот-вот задушит... Алим прислонился спиной к дереву, словно ища под его ветвями защиты.
Над лесом вдруг разверзлась невидимая туча, и сразу же хлынул дождь. Гигантская ломаная молния расколола темноту, вырвала из нее на мгновение белые стволы берез. Грянул удар грома. Порыв ветра зашумел в листьях, и этот шум слился с шумом дождевых струй.
Алим все так и стоял в оцепенении. Обильные струи текли по его комбинезону, подбитому мехом. Прочная ткань служила хорошей защитой. Юноша чувствовал дождь только лицом. Вода обмыла его, освежила пересохшие губы.
Гром грохотал, молнии бороздили небо, шумел ветер. Эти звуки наполнили Алима бодростью, толкали к действию, к борьбе. Опьяненный грозой, он бросился навстречу дождю и ветру. Он шел, не разбирая дороги, отмахиваясь руками от ветвей, топча кусты и невысокую траву. Он шел, шел и шел... Он не помнил, сколько прошло времени, — час, два, три. Внезапно лес кончился, открылось темное, сливающееся с небом ровное пространство поля или луга. Около самого леса проходила дорога, покрытая щебенкой. Ризаматов остановился в раздумье — что делать: вернуться в лес или итти дорогой? Он опасался встреч с людьми; кто бы они ни были — это люди чужой земли, враги. Но по дороге легко двигаться, а ноги устали, в лесу бесконечный кустарник, грязь, ямы, темнота.
Постояв несколько минут, Алим зашагал прямо по дороге, по его расчетам — на юг.
Прошел, вероятно, еще час. Дождь стих. Небо посветлело. Вначале Алиму показалось, что рассеялись тучи. Но он скоро понял свою ошибку, — близился рассвет. На востоке появилась узенькая розовая полоска, она стала заметно расти, удлиняться, шириться. Ночь уходила, а с нею уходила и гнетущая темнота. Окружающие предметы принимали ясные очертания, вырисовывались дали. На горизонте Алим увидел строения; это были дома, много домов, очевидно, дорога вела к городу.
Алим остановился.
«Дальше итти нельзя. Надо сворачивать в лес», — приказал он сам себе и решительно направился к спящему еще лесу...
— Отличная штука комбинезон, — проговорил Алим, укладываясь на мокрую землю, поросшую травой, — не промок...
Кругом густой кустарник, место глухое. Ризаматов выбрал самую густую чащу, чтобы не быть замеченным.
Нервное потрясение, физическая усталость, голод — все сказалось сразу. Алим уснул.
Но спал он беспокойно. Мозг продолжал работать: снова плыли клубы дыма, бушевало пламя на плоскостях самолета, снова шел бой в воздухе, снова командир кричал: «За борт!». Но Алим никак не мог открыть люк. Руки не слушались его. Он безуспешно возился с затвором металлической крышки, испытывая ужас перед надвигающимся пламенем. Командир кричал, ругался, толкал в бок Алима, торопил. Толчки становились все сильнее и сильнее, и со стоном Ризаматов проснулся.
— Что это такое? — растерянно проговорил он, еще не понимая, где он и что с ним происходит.
И вдруг все стало понятно и до боли ясно. Он в лесу, на немецкой земле... Перед ним на корточках сидит человек.
Алим вскочил и передернул затвор пистолета.
Человек не проявил никакого беспокойства, не тронулся с места. Он продолжал сидеть и разглядывать Алима поверх своих золотых очков. Старческое лицо его, гладко выбритое, было усеяно мелкими морщинками. Глаза смотрели необычно тепло и приветливо, даже дружелюбно. Алим невольно опустил пистолет. Этот человек в странной маленькой шляпе, в поношенном костюме, вооруженный только лопатой, не мог замышлять ничего дурного.
Юноша и старик молча разглядывали друг друга: старик — с любопытством, юноша — настороженно.
«Ну, этот, кажется, не страшен, — внушал сам себе Алим и задался вопросом: — Как же с ним поступить? Что делать?»
Молчание нарушил старик. Он поднялся и произнес что-то на немецком языке.
Алим промолчал.
Старик улыбнулся, отчего лицо его стало еще более приветливым, и вдруг спросил на чистом русском языке:
— Русский?
Алим машинально кивнул головой.
— Советский?
— Да, узбек...
— Летчик?
Алим не ответил — комбинезон и шлем выдавали его специальность.
Старик полюбопытствовал:
— А как сюда попали?
Алим показал рукой на небо.
— Вот как, — опять улыбнулся старик. — С самолета?
— Да...
— Замечательно...
Ничего, конечно, замечательного в том, что он вывалился из самолета, Алим пока не видел. Он лишь рад был тому, что встретил человека. Не фашистского солдата, а обычного мирного и располагающего к себе человека.
— А вы русский? — задал он, наконец, первый вопрос.
Незнакомец поправил очки и засмеялся тихим, приятным смехом, обнажив еще хорошие белые зубы.
— Вы спрячьте эту штучку, — он показал на пистолет, — она не нужна при знакомстве. Да и притом справиться со мной вы сможете и без нее. Гость должен быть прежде всего вежлив, а вы гость. Спрячьте. Это не игрушка, и я не хочу, чтобы меня ею приветствовали.
Алим послушно спрятал пистолет в карман, предварительно поставив его на предохранитель, и продолжал разглядывать старика.
— Вы спрашиваете, русский ли я? Нет, я не русский. Я ортодоксальный немец, чистокровный, как принято сейчас говорить, ариец.
— Немец?.. — разочарованно переспросил Алим, и неприятный холодок пробежал по его спине.
— Да, немец, повторяю, немец ортодоксальный, безо всяких примесей, но владеющий русским языком, живший в России и знающий Россию.
Алим уже определил по речи старика, что имеет дело с культурным человеком, но его продолжал смущать внешний вид незнакомца: сумка, лопата, странная шляпа, видимо, перелицованный, хотя и опрятный серый костюм, башмаки на толстых подошвах. Зачем он здесь?
— Где я? — спросил вдруг Алим.
— По-моему, и вы, и я в лесу, — ответил старик, — а точнее — мы находимся в лесу, принадлежащем господину фон-Гутнеру, в двух километрах от его имения и в стольких же километрах от города. Вы стремитесь попасть в город?
Нет. Алим не ставил перед собой такой цели. Он отрицательно покачал головой.
— И правильно, — заметил старик. — Не советую.
Старик задумчиво и, как показалось Алиму, даже с оттенком грусти посмотрел на него.
— Вы курите? — поинтересовался он, вынимая пачку сигарет.
— Когда есть...
— Откровенно! Курите.
Закурили. Ризаматову стало немного легче.
— Значит, вы узбек?
— Да.
— И так хорошо говорите по-русски?
— Как видите. Теперь мало узбеков, не говорящих по-русски. — И подумал: «Что он так разоткровенничался, развязал язык? Для чего все это? Да и кто он, в конце концов, этот старик? Может быть, нарочно хитрит с ним, располагает к себе, а сам обдумывает, как бы получше отправить его куда следует».
Но в то же время старик внушал доверие, вселял надежду.
— Ну что ж, — задумчиво произнес старик. — Первое, что надо сделать, — уйти отсюда. Если тут шел я, могут пройти и другие, а вы, я чувствую, не склонны расширять круг знакомых. Пойдемте! — Он вскинул лопату на плечо и направился в глубь леса.
Ризаматов на секунду заколебался, а потом последовал за ним.
...Лес густел, начались холмы, поросшие незнакомыми Алиму кустарниками, затем путь их пошел под уклон.
Старик шел быстро, мелким, но торопливым шагом.
«Вероятно охотник, — думал Алим, едва поспевая за своим новым знакомым. — Ему не меньше шестидесяти, а бежит легко, как джейран.»
Старик, видимо, хорошо знал лес. Он не петлял, на осматривался, а шел уверенно, обходя заросли молодняка, пересекая опушки. За светлой, залитой утренним солнцем поляной начался глубокий распадок, поросший высокой травой и густым кустарником. На дне его бил прозрачный ключ.
— Вот здесь и располагайтесь, — сказал, остановившись, старик. — Сюда редко кто заходит, кроме любителей природы. А их сейчас не так уж много. Тут можно и спрятаться. — Он полез в свою походную сумку, вынул бурсачок кофейного цвета, мало похожий на хлеб, кусочек сыра и подал все это Алиму. — Берите... А воды здесь много. Ждите меня. Я шел на огород, вернее, на свое картофельное поле, и наткнулся на вас. Может быть, на ваше счастье. Ждите меня, а уйдете — на себя пеняйте. Об остальном я подумаю. Счастливо! — Он приподнял шляпу, поклонился, быстро выбрался из распадка и скрылся среди деревьев.
Алим остался один и тотчас принялся за еду. Он разделил сыр и хлеб на две равные части и уничтожил одну половину. Огромное удовлетворение доставила ключевая вода. Алим пил ее, не отрываясь, большими глотками. И только утолив голод и жажду, задумался.. Противоречивые чувства обуревали его. Как, прежде всего, расценить происшедшее? Какой счастливый случай столкнул его с этим маленьким энергичным стариком? Счастливый случай при том условии, если старик не фашист. Тогда Алиму действительно повезло — он обрел друга.
Но друга ли? Вдруг ошибка? Алим будет сидеть ожидать, и вдруг старик приведет с собой гестаповцев или солдат. Что тогда?
Алим вынул пистолет, проверил, сколько патронов в обойме, и положил пистолет в карман. Тогда придется обратиться к нему, к пистолету...
Старик появился перед вечером. В руках была все та же лопата, за плечами небольшой мешок.
— Вот и я. Вы, наверное, ожидали меня не одного, а с кем-нибудь? — спросил он, пытливо вглядываясь в глаза Алима. — Ну-ка, скажите правду?
Алим смутился. Почему не сказать правду, когда новый знакомый догадывается о ней. И Алим рассказал, что он и верил, и не верил, ожидал и хорошего, и плохого.
— Ничего удивительного нет. Все можно подумать в вашем положении. Но я постараюсь вам доказать, дорогой юноша, что в Германии еще не перевелись люди с человеческим сердцем. Раздевайтесь.
Старик вынул из мешка коричневую пару, черные ботинки и кепи.
— Это вещи моего покойного сына, — произнес он с грустью, — моего первенца... Он был такого же, как вы, роста и такой же стройный, но только шире вас в плечах. Чуть-чуть шире и блондин. Раздевайтесь и одевайтесь, — закончил он.
— Он умер? — робко спросил Алим.
— Раздевайтесь, раздевайтесь, — как бы не слыша вопроса, повторил старик.
Алим снял комбинезон, сапоги, гимнастерку, брюки и одел штатский костюм.
— Замечательно! Вы неузнаваемы, — пришел в восторг старик, разглядывая Алима.
Он заставил его несколько раз повернуться, застегнуть и вновь расстегнуть пиджак, наконец, удовлетворенный осмотром, сказал:
— А теперь давайте немного подождем. Пусть стемнеет.
Старик опустился на траву и вынул пачку сигарет. Закурили.