Корреспондентъ "Прав. Вѣстн.", г. Вл. Апушкинъ передаетъ свои бесѣды съ ранеными въ бояхъ 1 и 2 іюня подъ Вафандяномъ -- Вафангоу.
Вотъ разсказъ раненаго капитана K. В. Ломиковскаго:
-- День перваго іюня, наша четвертая батарея 1-й восточно сибирской стрѣлковой артиллерійской бригады начала въ резервѣ. Около полудня нашъ арьергадъ отошелъ къ главнымъ силанъ. Батарея, бывшая съ нонъ и въ теченіе полутора сутокъ выдерживавшая натискъ противника, отведена была въ резервъ, а мы вмѣсто нея вызваны на позицію. Увы, намъ достался самый худшій ея участокъ, участокъ, которымъ, несмотря на то, что онъ былъ подготовленъ къ оборонѣ,-- на немъ были вырыты артиллерійскіе окопы,-- пренебрегла уже сосѣдняя съ нами батарея. Да и намъ пришлось пренебречь этими окопами, но не позиціей, конечно... Ее велѣно было занять,-- и мы заняли. Это былъ совершенно голый черепъ горы. Батарея на ея вершинѣ должна была рисоваться японцамъ, какъ на ладони... Они, конечно, тотчасъ же сосредоточили на насъ ужасный огонь... Но. прежде чѣмъ это случилось, произошло еще одно печальное для насъ недоразумѣніе... Поставивъ орудія на мѣста, вполнѣ готовыя открыть огонь, мы начали наблюдать впереди лежащую мѣстность. Ждемъ противника, и вдругъ изъ-за горы показалась какая-то конная часть... Напрягаемъ все наше зрѣніе, всю силу нашихъ биноклей, чтобы разглядѣть, кто это -- и не можемъ рѣшить рокового вопроса: свои или чужіе? Возникаетъ предположеніе, что это отходятъ послѣднія конныя заставы нашего арьергарда...
-- Оборони Богъ, своихъ подстрѣлишь,-- раздумчиво говорятъ въ моемъ первомъ взводѣ солдаты...
И вдругъ эта черная узкая ленточка вытягивается въ ширину... Это артиллерія!.. Непріятельская!.. Но уже поздно!.. Удобный моментъ разстрѣлять ее во время выѣзда на позицію упущенъ. Тамъ уже сверкнулъ огонекъ, вылетѣлъ небольшой бѣлый клубокъ дыма, и затѣмъ у насъ на батареѣ начался.настоящій адъ... Но наши солдаты, это -- прелесть... Замѣчательно быстро овладѣли собою, "обстрѣлялись" и стрѣляли, наводили орудія, подносило снаряды, какъ на ученьѣ... Говорятъ, составъ нашей батареи за эти два дня боя смѣнился нѣсколько разъ и батареею въ концѣ дѣда командовалъ уже фейерверкеръ Покшинъ. Но я говорю это вамъ уже со словъ другихъ... Самъ я былъ раненъ первымъ изъ офицеровъ нашей батареи, и, такъ какъ шрапнель, ударивъ меня по ногѣ, лишила меня возможности стоять, меня снесли на перевязочный пунктъ... Тамъ ко мнѣ являлось нѣсколько раненыхъ нижнихъ чиновъ нашей батареи съ просьбою дозволить имъ вернуться на батарею... Я отвѣчалъ, что здѣсь я уже имъ не начальникъ; пусть обратятся къ врачу... Потомъ одинъ изъ нихъ вернулся ко мнѣ и съ радостнымъ возбужденнымъ видомъ доложилъ, что докторъ разрѣшилъ ему вернуться въ строй.
-- Счастливо оставаться, ваше высокоблагородіе! Дай Богъ вамъ поправиться! А я побѣгу,-- сказалъ онъ и дѣйствительно побѣжалъ на батарею.
И это свидѣтельство о поведеніи солдатъ въ бою было общимъ. Съ восторгомъ, съ гордостью, не находя равноцѣнныхъ словъ, говорили офицеры о солдатахъ.
-- Они все сдѣлаютъ, только умѣйте распорядиться ими,-- говорили они...
Думается, что то же самое говорили о своихъ офицерахъ солдаты...
Наша батарея засыпана японскими снарядами. Мѣста, не взрытаго ими, нѣтъ, нѣтъ на ней и живого человѣка... Картина разрушенія полная.
Поднимается капитанъ Раздерешинъ (кажется, 3-го в.-сиб. стр. полка), беретъ "кодакъ" и идетъ на батарею снимать это царство смерти. Тамъ еще лопаются снаряды, съ далекаго знойнаго неба падаетъ еще дождь шрапнельныхъ пуль, но "сеансъ" удался. Батарея снята на фотографическую пластинку.
-- Видите, братцы, я цѣлъ вернулся,-- говоритъ своимъ солдатамъ Раздерешинъ, возвращаясь къ ротѣ.-- Бояться нечего. А отъ судьбы все равно не уйдешь...-- На другой день я съ ротой стоялъ укрыто, въ какой-то лощинѣ и получилъ пулю вотъ, сюда.
И капитанъ Раздерешинъ киваетъ головою на подвязанную руку.
Далѣе говорится о пріѣздѣ командующаго манчжурской арміей, ген. Куропаткина, въ ляоянскій госпиталь и передаются бесѣды командующаго съ ранеными.
Около восьми часови вечера на станцію прибылъ со свитою командующій манчжурскою арміею генералъ-адъютантъ Куропаткинъ и направился въ вагонъ, гдѣ помѣщаются раненые офицеры. Каждаго изъ нихъ онъ спрашиваетъ объ обстоятельствахъ, при которыхъ получена рана, о томъ, гдѣ и когда ее перевязали и какимъ образомъ добрался раненый до перевязаннаго пункта. А въ заключеніе бесѣды, пожелавъ скорѣйшаго выздоровленія, онъ или кладетъ раненому на край койки или суетъ ему въ руку коробочку съ орденомъ.
-- Именемъ Государя Императора благодарю васъ и награждаю,-- говоритъ онъ одному.
-- Вотъ вамъ на память о ранѣ,-- говорить онъ другому.
-- Пусть это облегчитъ ваши страданія,-- говоритъ онъ третьему. А объ орудіяхъ не безпокойтесь... Оставлены на позиціи только приведенныя въ негодность. Ваша батарея исполнила свой долгъ молодецки...
-- Благодарю... благодарю, ваше высокопревосходительство,-- и раненый, успокоенный и ободренный, откидывается на подушки.
Болитъ не прострѣленная грудь, жжетъ не рана, а сомнѣніе, исполненъ ли долгъ до конца, признаютъ ли это, вѣрятъ ли, что все было сдѣлано по совѣсти, что иначе поступить было нельзя.
-- Дѣло хорошее,-- говорить раненымъ солдатамъ 1-го восточно-сибирскаго Его Величества полка командующій арміей,-- командиръ вашъ молодецъ былъ... И начальникъ дивизіи тоже.
О смерти полковника Хвастунова сожалѣнія общія... О комъ бы и о чемъ бы ни говорили, разговоръ кончался Хвастуновымъ...
И всѣ сразу соглашаются, что Хвастунова жалъ болѣе всѣхъ, что такіе командиры-герои и джентльмены -- не каждый день встрѣчаются.
Что касается генерала Гернгросса, то раненый шрапнелью въ нижнюю челюсть съ раздробленіемъ надкостницы, онъ разъѣзжалъ подъ огнемъ съ повязкою на лицѣ и ободрялъ войска, оставшіяся почти безъ офицеровъ.
Напомню, что въ одной только гернгроссовской 1-й восточно-сибирской стрѣлковой дивизіи, въ эти два дня, выбыло изъ строя 87 офицеровъ (и 2.038 нижнихъ чиновъ). Цифра, прекрасно рисующая корпусъ нашихъ офицеровъ... Понимая, что они должны служить примѣромъ своимъ подчиненнымъ, они не жалѣли себя... Они радовались случаю доказать за дѣдѣ свою преданность долгу, свою вѣрность присягѣ.
-- Ваше превосходительство,-- говоритъ одинъ раненый въ грудь офицеръ, останавливая генерала, шедшаго въ свитѣ ген.-адъютанта Куропаткина.-- Позвольте просить васъ передать дежурному генералу арміи, генералу В., мою сердечную благодарность... Онъ устроилъ мой переводъ въ дѣйствующую армію и тѣмъ доставилъ мнѣ случай побывать въ дѣлѣ и пострадать за отечество... Спасибо ему!..
Идемъ дальше и слышимъ новую просьбу, на этотъ разъ обращенную къ самому командующему арміею.
-- Ваше высокопревосходительство,-- звучитъ чей-то немолодой уже голосъ изъ сумрака нижней койки.-- За орденъ благодарю -- не заслужилъ. Позвольте проситъ васъ о томъ, чтобы сынъ мой, юнкеръ N училища, былъ выпущенъ въ офицеры прямо сюда, къ вамъ, въ дѣйствующую армію... Это его личное желаніе и мое также,-- добавилъ этотъ отецъ.
-- Съ удовольствіемъ, съ удовольствіемъ,-- говорилъ ласково, тронутый этою просьбою, генералъ Куропаткинъ,-- запишите,-- обращается онъ къ своему адъютанту, полковнику графу Бобринскому,-- фамилію этого капитана.
Просятъ и за подчиненныхъ. Такъ, благодаря командующаго арміею за крестъ, ему данный, раненый капитанъ Добржанскій съ симпатичнымъ русскимъ энергическимъ лицомъ, окаймленнымъ широкою русой бородою, говоритъ:
-- Смѣю просить ваше превосходительство наградить моего фельдфебеля... Онъ велъ себя мужественно... Онъ былъ мнѣ въ бою дѣльнымъ, въ высшей степени цѣннымъ помощникомъ... Вообще, долгомъ своимъ почитаю доложить, что солдаты вели себя выше всякихъ похвалъ. Все дѣлали толково и спокойно... Стрѣльбу вели вполнѣ сознательно. Сами опредѣляли дистанцію, слѣдили за результатами выстрѣловъ...
-- Очень, очень радъ исполнить ваше желаніе, капитанъ,-- говоритъ генералъ Куропаткинъ.-- Всегда радъ поощрить хорошаго служаку... Запишите фамилію фельдфебеля и какой онъ роты и какого полка...
И дѣйствительно, со стороны командующаго арміей -- полное и трогательное вниманіе къ заслугамъ подчиненныхъ, особенно нижнихъ чиновъ. Онъ принялъ за правило награждать знаками отличія Военнаго ордена всѣхъ унтеръ-офицеровъ, получившихъ раны. Такъ было, по крайней мѣрѣ, въ этотъ разъ. Но вотъ случилось какъ-то, что одинъ изъ нихъ оказался невзначай обойденнымъ. Генералъ Куропаткинъ переходитъ уже въ слѣдующій вагонъ, когда раненый солдатъ вдругъ остановилъ меня словами.
-- Ваше высокоблагородіе! Я фельдфебель, раненъ, а креста мнѣ не дали... Это по ошибкѣ... Меня не было тутъ, въ вагонѣ, когда опрашивали, кто здѣсь есть унтеръ-офицеръ... А я унтеръ... Явите милость, доложите обо мнѣ командующему арміей.
Я спросилъ его объ имени и нумерѣ роты и полка, и о претензіи на Георгія фельдфебеля 11 роты 4 восточно-сибирскаго стрѣлковаго полка Егошина сообщилъ полковнику графу Бобринскому. Тотъ доложилъ командующему арміей.?
-- Конечно, пошлите крестъ Егошину... Да знаете что,-- прибавилъ раздумчиво генералъ Куропаткинъ,-- такъ какъ поѣздъ съ нимъ уже ушелъ, то телеграфируйте куда-нибудь въ Телинъ или Куанчендзы, что знакъ отличія ему пожалованъ и онъ (его скоро получитъ... А то, что же, бѣдняга всю дорогу будетъ сокрушаться о крестѣ. Пусть утѣшится...
Но вотъ офицерскій вагонъ весь пройденъ, всѣ награждены, всѣ просьбы и заявленія выслушаны и уважены, и мы переходимъ къ раненымъ нижнимъ чинамъ.
-- Здравствуйте, молодцы!-- здоровается съ ними командующій арміей.
-- Здравія желаемъ, ваше высокопревосходительство!.. несется ему въ отвѣть; да какъ несется! Гремитъ... Весело, громко... Словно и не изъ прострѣленныхъ грудей несется это мощное "здравія желаемъ"...
Тутъ генералъ Куропаткинъ бесѣдуетъ уже не со всѣми,-- на всѣхъ нѣтъ времени,-- только съ тѣми, кто по заранѣе сдѣланному опросу признанъ достойнымъ знака отличія Военнаго ордена.
-- Близко ли подпускали къ себѣ противника?-- спрашиваетъ онъ одного солдата.
-- Такъ точно, близко... На двѣ тысячи шаговъ...
-- Такъ развѣ это близко?-- изумляется генералъ.
-- Такъ это перво-на-перво,-- поясняетъ солдатъ.-- На двѣ тысячи -- мы огонь открыли, а потомъ подпустили ихъ и на четыреста...
-- Вотъ это уже близко!-- успокоившись, говоритъ Куропаткинъ и, вручивъ солдату крестъ, идетъ дальше...
А дальше происходитъ такой характерный діалогъ:
-- Гдѣ ваша рота стояла въ бою?
-- На самомъ крайнемъ правомъ флангѣ, ваше высокопревосходительство...
-- Васъ обошелъ непріятель?..
-- Такъ точно... Мы едва пробились...
-- Почему же во-время не отошли?..
-- Приказа не было... Должно о нашей ротѣ позабыли, потому какъ она совсѣмъ отдѣльно стояла. Ну, а мы сами уйти не посмѣли.
-- Какъ же вы выбрались?
-- А прибѣжалъ къ намъ батальонный адъютантъ и сказывалъ: "отходите"... Мы и ушли, хоть и справа и слѣва и сзади японцы уже были... Богъ спасъ, ваше высокопревосходительство!-- заключилъ солдатъ свою рѣчь.
-- Богъ-то Богъ,-- возразилъ ему генералъ,-- но и сами вы молодцы! А велики ли у васъ потери въ ротѣ?
-- Потерь, слава Богу, не было,-- отвѣчаетъ солдатъ,-- только раненые были.
Очевидно, его пониманіе потерь своеобразно. "Потерянными" онъ считаетъ только убитыхъ, раненые же это не потеря. Они выживутъ, оправятся и станутъ въ строй бить врага...