ГЛАВА I.
Предположеніе дядя о родствѣ Франсиса Вивіена казалось мнѣ положительнымъ открытіемъ. Весьма было естественно, что своевольный мальчикъ свелъ какія-нибудь непристойныя знакомства, которыхъ не могъ допустить ни одинъ отецъ, и, такимъ образомъ, разсерженный и озлобленный, оторвался отъ отца и бросился въ жизнь. Это объясненіе было мнѣ пріятнѣе всякаго другаго, ибо оправдывало все, что казалось мнѣ подозрительнымъ въ таинственности, окружавшей Вивіена. Я не выносилъ мысли, что онъ когда-либо сдѣлалъ что-нибудь низкое и преступное, хотя и вѣрилъ, что онъ былъ и необузданъ и виноватъ во многомъ. Естественно, что одинокій путникъ былъ брошенъ въ общество, котораго двусмысленный характеръ едва не возстановилъ противъ всего пытливый умъ и горячій темпераментъ; но естественно не менѣе, что привычки хорошаго рода и воспитанія, которое вообще Англійскіе джентельмены получаютъ отъ колыбели, могли оберечь его честь, неприкосновенную, не взирая на все. Конечно, самолюбіе, понятія, даже ошибки и проступки человѣка хорошаго происхожденія, остались въ немъ въ полной силѣ; -- отчего-же не остаться и лучшимъ качествамъ, если и задушеннымъ отъ времени? Я чувствовалъ себя признательнымъ къ мысли, что Вивіенъ возвращался къ началу, въ которомъ могъ возобновить духъ свой, приспособливался къ сферѣ, куда принадлежалъ,-- признательнымъ за то, что мы могли опять встрѣтиться и настоящая наша полу-короткость обратиться въ прочную дружбу.
Въ этихъ мысляхъ, на слѣдующее утро взялъ я шляпу и отправился къ Вивіену для того, чтобы убѣдиться, нашли ли мы настоящій ключъ, какъ вдругъ мы были поражены звукомъ, для всѣхъ насъ весьма непривычнымъ, стукомъ въ дверь почтальона. Отецъ мой былъ въ музеѣ; матушка -- въ глубокомъ разсужденіи и приготовленіяхъ къ близкому уже отъѣзду нашему съ миссиссъ Примминсъ; въ комнатѣ были только Роландъ, я и Бланшь.
-- Письмо не ко мнѣ,-- сказалъ Пизистратъ.
-- Вѣрно и не ко мнѣ!-- сказалъ капитанъ.
Вошла служанка и опровергла его слова; письмо было къ нему. Онъ поднялъ его съ удивленіемъ и недоумѣніемъ, какъ Глумдалклитчь Гулливера или какъ натуралистъ поднимаетъ невѣдомое насѣкомое, которое, не знаетъ онъ, не укуситъ ли его или не уколетъ-ли. А! Такъ оно васъ укололо или укусило, капитанъ Роландъ! Вы измѣняетесь въ лицѣ, вы удерживаетесь отъ восклицанія, ломая печать, вы безпокойно дышете, читая, и письмо, хоть, кажется, и коротко, отнимаетъ у васъ много времени, потому что вы перечитываете его нѣсколько разъ. Потомъ вы складываете его, мнете, и, запихнувъ въ боковой карманъ, смотрите кругомъ, какъ бы человѣкъ, проснувшійся отъ сна. Какой-же это сонъ,-- грустный или веселый? Право, не могу отгадать, ибо нѣтъ на орлиномъ лицѣ ни горя, ни радости; а скорѣе страхъ, волненіе, смущеніе. Но глаза свѣтлы, а на желѣзной губѣ -- улыбка.
Дядя посмотрѣлъ вокругъ себя, говорю, и, спросивъ "поскорѣе" шляпу и палку, принялся застегиваться до верху, хотя день былъ на столько жаркій, что, какъ подъ тропиками, можно было идти даже съ вовсе непокрытой грудью.
-- Вы ужь не идете-ли, дядюшка?
-- Да. Да.
-- Совсѣмъ-ли вы здоровы? Позвольте мнѣ идти съ вами.
-- Нѣтъ, сэръ. Бланшь, поди сюда. (Онъ взялъ ребенка на руки, посмотрѣлъ на него внимательно и поцѣловалъ). Я отъ тебя не видалъ никогда никакого горя, Бланшь; скажи: Богъ съ вами, батюшка, Богъ помощь!
-- Богъ съ вами, Богъ помощь, мой милый, милый папа! -- сказала Бланшь, складывая маленькія ручки свои, какъ для молитвы.
-- Вотъ такъ! это принесетъ мнѣ счастіе, Бланшь! сказалъ капитанъ, весело и сажая ее.
Потомъ взявъ изъ рукъ служанки трость, и съ какимъ-то рѣшительнымъ выраженіемъ надѣвъ шляпу, онъ бодро вышелъ: по улицъ шелъ онъ также весело, какъ будто бы осаждалъ Бадайоцъ.
-- Богъ тебѣ помощь!-- сказалъ и я невольно.
А Бланшь взяла меня за руку и, съ однимъ изъ граціознѣйшихъ своихъ пріемовъ (а граціозныхъ пріемовъ было у ней много), сказала:
-- Я бы хотѣла, чтобы вы поѣхали съ нами, братецъ Систи, и помогли мнѣ любить папеньку. Бѣдный папа! Мы оба ему нужны: ему нужна вся любовь, которую мы можемъ дать ему!
-- Это правда, милая Бланшь; я думаю, что большая ошибка, что мы не живемъ всѣ вмѣстѣ. Вашему папа незачѣмъ ѣхать въ свою башню, на конецъ свѣта, а лучше пріѣхать въ нашъ славный, чудный домъ, съ садомъ и бездной цвѣтовъ: вы бы были царица Мая, отъ Мая до Ноября;-- я ужь не говорю объ уткѣ, которая умнѣе, нежели всѣ эти звѣри въ басняхъ, что я намедни давалъ вамъ.
Бланшь засмѣялась и захлопала въ ладоши.
-- Ахъ! какъ бы это было славно, но -- она остановилась преважно и прибавила,-- но тогда не будетъ башни, которая бы любила папеньку, а я увѣрена, что башня его очень любитъ, потому что онъ ее ужасно любитъ.
Была моя очередь смѣяться.
-- Понимаю я, чего вамъ хочется, маленькая колдунья! Вамъ хочется утащить насъ съ собой и заставить жить съ совами: по мнѣ пожалуй, я радъ бы отъ всей души.
-- Систи -- сказала Бланшь, съ страшною торжественностію на лицѣ -- знаете-ли, о чемъ я думала?
-- Не знаю, миссъ, не знаю! Вѣрно о чемъ-нибудь страшномъ, ужасномъ; да, да, вы глядите такъ серьёзно.
-- Я думала,-- продолжала она также серьёзно и не краснѣя ни мало,-- я думала, что буду вашей маленькой женой, и тогда мы всѣ будемъ жить вмѣстѣ.
Бланшь не покраснѣла, а я покраснѣлъ.
-- Скажите мнѣ это черезъ десять лѣтъ, если осмѣлитесь, шалунья эдакая, безстыдница; а покуда, бѣгите къ миссиссъ Примминсъ, и скажите ей, чтобъ она тутъ присмотрѣла за вами, потому что мнѣ надо идти.
Но Бланшь не побѣжала, и достоинство ея казалось неимовѣрно оскорблено моимъ пріемомъ ея предложенію, потому что она, надувшись, забилась въ уголъ и сѣла съ большой важностію.
Я оставилъ ее и пошелъ къ Вивіену. Его не было дома; увидавъ на столѣ книги и не имѣя дѣла, я рѣшился дождаться его. Не даромъ былъ я сынъ моего отца и сей часъ обратился къ обществу книгъ; кромѣ нѣкоторыхъ дѣльныхъ книгъ, мною же рекомендованныхъ, я нашелъ тутъ нѣсколько романовъ на Французскомъ языкѣ, которыя онъ взялъ изъ кабинета чтенія. Во мнѣ родилось любопытство прочесть ихъ, ибо, кромѣ классическихъ романовъ Франціи, эта многовѣтвистая отрасль ея литературы еще была нова для меня.-- Вскорѣ было затронуто мое участіе, но что это было за участіе!-- участіе, которое бы возбудилъ кошмаръ, еслибъ можно было, проснувшись, приняться разсматривать его. Помимо ослѣпительной проницательности и глубокаго знанія трущобъ и угловъ человѣческой системы, о которыхъ вѣроятно говоритъ Гете (если не ошибаюсь и не клеплю на него, за что не отвѣчаю), что "есть непремѣнно что-нибудь такое въ сердцѣ каждаго человѣка, что, если бы могли знать мы, заставило бы насъ ненавидѣть его", помимо этого и многаго другаго, свидѣтельствовавшаго о неимовѣрной смѣлости и энергіи разумной способности, какое странное преувеличеніе, какое ложное благородство чувства, какое непостижимое злоупотребленіе разсудка, какая, дьявольская безнравственность! Истинный художникъ, въ романѣ ли или въ драмѣ, нерѣдко необходимо заставить насъ принятъ участіе въ преступномъ характерѣ, но онъ не отниметъ у насъ средства негодовать на порокъ или преступленіе. А здѣсь меня не только вынуждали на участіе къ дурному (что весьма можно бы было допустить: я сознаю большое участіе къ Макбету и Ловласу), но заставляли удивляться и сочувствовать дурному. Не смѣшеніе неправаго и праваго въ одномъ и томъ же характерѣ особенно смущало меня, а картина всего общества, писанная такими отвратительными красками.-- Бѣдный Вивіенъ!-- подумалъ я, вставая,-- если ты читаешь эти книги съ удовольствіемъ, или по привычкѣ, не диво, что ты кажешься мнѣ такъ тупъ въ дѣлѣ праваго и неправаго, и что у тебя пустое мѣсто тамъ, гдѣ слѣдовало бы быть органу совѣстливости въ полномъ развитіи!
Тѣмъ не менѣе,-- отдать справедливость этимъ писателямъ,-- я съ ихъ зачумленной помощью незамѣтно провелъ столько времени, что, взглянувъ на часы, удивился, какъ ужь было поздно. Только что я рѣшился написать строчку, дабы назначить свиданіе на другой день, и идти, какъ вдругъ услышалъ внизу стукъ въ дверь, стукъ Вивіена, стукъ чрезвычайно-характеристическій, рѣзкій, нетерпѣливый, неправильный, не чистый, гармоническій, раздѣльный, хладнокровный,-- стукъ, который казался вызовомъ и дому и цѣлой улицѣ, ужасно нахальный, стукъ сердитый и оскорбительный, impiger et iracundus.
Но шагъ по лѣстницѣ не соотвѣтствовалъ стуку въ дверь: онъ былъ легокъ, хоть твердъ,-- тихъ, хоть и упругъ.
Служанка, отворившая дверь, безъ сомнѣнія предупредила Вивіена о моемъ посѣщеніи, потому что онъ не былъ удивленъ, увидѣвъ меня; но онъ бросилъ по комнатѣ тотъ бѣглый подозрительный взглядъ, на который способенъ человѣкъ, оставившій незапертыми свои бумаги, когда находитъ постороннее лицо, къ кому не имѣетъ довѣрія, сидящимъ посреди не охраняемыхъ ничѣмъ тайнъ. Взглядъ этотъ былъ не лестенъ, но совѣсть моя была такъ чиста, что я сложилъ весь стыдъ на обычную, подозрительность Вивіенова характера.
-- Я здѣсь пробылъ три часа,-- сказалъ съ намѣреніемъ.
-- Три часа?
Тотъ же взглядъ.
-- И вотъ худшая тайна, которую я открылъ....-- я показалъ на этихъ литературныхъ манихеянъ.
-- О! отвѣчалъ онъ беззаботно: -- Французскіе романы! Не дивлюсь я, что вы просидѣли такъ долго. Я не могу читать ваши Англійскіе романы: они плоски и безтолковы, а тутъ истина и жизнь.
-- Истина и жизнь!-- воскликнулъ я, и каждый волосъ на головѣ поднялся у меня отъ удивленія.-- Стало быть, да здравствуетъ ложь и смерть!
-- Они вамъ не нравятся? вкусы необъяснимы.
-- Извините, я объясняю ваши, если вы дѣйствительно считаете за истину и жизнь такія тяжелыя и прискорбныя нелѣпости. Ради Бога, не думайте, чтобъ въ Англіи кто нибудь могъ довести себя до чего-нибудь, кромѣ Стараго Бойле или острова Норфолка, еслибы сталъ соразмѣрять свой образъ дѣйствій съ превратными понятіями о свѣтѣ, которыя нашелъ я здѣсь.
-- Сколько лѣтъ старше вы меня,-- спросилъ Вивіенъ съ насмѣшкой,-- что вы разъигрываете роль ментора, и поправляете мое незнаніе свѣта
-- Вивіенъ, не лѣта и опытность говорятъ здѣсь, а что-то болѣе ихъ мудрое: инстинктъ сердца и честь джентельмена.
-- Хорошо, хорошо!-- сказалъ Вивіенъ, нѣсколько сбитый, оставьте бѣдныя книги, вы знаете мое мнѣніе: такъ или иначе книги мало дѣйствуютъ на насъ.
-- Клянусь Египетской библіотекой и тѣнью Діодора! Мнѣ бы хотѣлось, чтобъ вы послушали моего отца объ этомъ предметѣ! Пойдемте -- прибавилъ я, съ глубокимъ состраданіемъ,-- пойдемте, еще не поздно, дайте мнѣ представить васъ моему отцу. Я согласенъ читать Французскіе романы всю жизнь, если послѣ одной бесѣды съ Остиномъ Какстонъ вы не уйдете домой съ облегченнымъ сердцемъ и свѣтлымъ лицомъ. Пойдемте къ намъ обѣдать!
-- Не могу,-- сказалъ Вивіенъ, какъ бы смущенный,-- не могу, потому что на дняхъ оставляю Лондонъ. Въ другое время, пожалуй,-- прибавилъ онъ -- мы можемъ встрѣтиться опять.
-- Надѣюсь -- сказалъ я, пожимая ему руку,-- и это очень вѣроятно, тѣмъ болѣе съ тѣхъ поръ, какъ, на смѣхъ вамъ, я разгадалъ вашу тайну, ваше происхожденіе и родство.
-- Какъ!-- воскликнулъ Вивіенъ, поблѣднѣвъ и кусая губу -- что вы хотите сказать? говорите.
-- Развѣ вы не сынъ полковника Вивіенъ? Скажите правду, довѣрьтесь мнѣ.
Вивіенъ нѣсколько разъ тяжело вздохнулъ, сѣлъ и положилъ голову на столъ, смущенный, что былъ открытъ.
-- Близко отъ дѣла -- сказалъ онъ наконецъ -- но не спрашивайте больше покуда. Придетъ время!-- воскликнулъ онъ съ увлеченіемъ и вскакивая,-- придетъ время, вы узнаете все: да, когда нибудь, если я буду живъ, когда это имя будетъ высоко стоять въ свѣтѣ, да, когда міръ будетъ у моихъ ногъ!
Онъ протянулъ свою правую руку, какъ будто бы желая захватить пространство, и все его лицо освѣтилось гордымъ энтузіазмомъ. Но блескъ потухъ, и при неожиданномъ возвращеніи къ своей злобной улыбкѣ, онъ сказалъ:
-- Сны, опять сны! А, посмотрите-ка на эту бумагу.
Онъ вытащилъ какую-то бумагу, всю исписанную цифрами.
-- Тутъ, кажется, весь денежный долгъ мой вамъ; черезъ нѣсколько дней я надѣюсь кончить его. Дайте мнѣ вашъ адресъ.
-- О!-- сказалъ я оскорбленный,-- какъ вамъ не стыдно говорить мнѣ о деньгахъ, Вивіенъ.
-- Это одинъ изъ тѣхъ инстинктовъ чести, которые вы такъ часто приводите,-- отвѣчалъ онъ, краснѣя.-- Простите меня.
-- Вотъ мой адресъ,-- сказалъ я, принявшись писать для того, чтобы скрыть мое волненіе.-- Вамъ, надѣюсь, онъ часто будетъ нуженъ, и пишите мнѣ, что вы здоровы и счастливы.
-- Если буду счастливъ, вы объ этомъ узнаете.
-- Не хотите рекомендацій къ Тривеніону?
Вивіенъ подумалъ.
-- Нѣтъ, не надо, я думаю. А если понадобится, напишу вамъ.
Я взялъ шляпу и собрался идти, ибо былъ оскорбленъ и обиженъ, какъ вдругъ, по невольному влеченію, Вивіенъ быстро подбѣжалъ ко мнѣ, обвилъ руками мою шею и цѣловалъ меня, какъ мальчикъ своего брата.
-- Простите меня!-- воскликнулъ онъ дрожащимъ голосомъ: -- я не думалъ, чтобы могъ любить кого-нибудь такъ, какъ вы заставили меня любить васъ, хоть и противъ моей натуры. Если вы не мой добрый ангелъ, это потому только, что моя натура и привычки сильнѣе васъ. Несомнѣнно, мы когда-нибудь встрѣтимся. Мнѣ, покуда, будетъ досугъ поразсмотрѣть, можетъ ли "свѣтъ быть моей раковиной?" Я хочу быть aut Caesar, aut nullus! Вообще мало знаю я латинскихъ цитатовъ!
-- Вивіенъ!
-- Идите теперь, добрый другъ мой, покуда я еще въ такомъ расположеніи, идите, чтобы я опять не смутилъ васъ выходкой прежняго человѣка. Идите, идите!
И взявъ меня тихо подъ руку, Франсисъ Вивіенъ проводилъ меня изъ своей комнаты и, вернувшись, заперъ дверь.
О, если бъ могъ я оставить ему Роберта Галль, вмѣсто этихъ неистовыхъ тифоновъ! Но было ли бы въ этомъ случаѣ полезно лекарство, или должна была суровая опытность прописать ему болѣе горькіе пріемы своей желѣзной рукою?