Почти полтора года прошло со времени описаннаго въ послѣдней главѣ. На одномъ изъ валовъ по скату Позилилло, можно было видѣть двухъ Англичанъ, изъ которыхъ одинъ сидѣлъ, а другой растянулся во весь ростъ. Предъ ними разстилалось безшумное, безъ ряби, море, и грѣлось на солнцѣ; налѣво, сквозь просвѣты кустарника, виднѣлись общественные сады и бѣлая вода Кіаіи. Это были друзья, встрѣтившіеся за границей случайно, неожиданно, и путешествовавшіе вмѣстѣ уже нѣсколько мѣсяцевъ, преимущественно на Востокѣ. Въ Неаполь они пріѣхали лишь за нѣсколько дней. У старшаго изъ двухъ были дѣла въ Англіи, для которыхъ онъ бы давно долженъ былъ вернуться домой. Но онъ не хотѣлъ чтобы другъ его зналъ объ этомъ; ему казалось что дѣла его менѣе важны чѣмъ обязанности относительно человѣка къ кому онъ питалъ ту глубокую и благородную любовь что сильнѣе братской любви, потому что съ братскою привязанностью она соединяетъ еще чувство признательности и уваженія. Онъ зналъ также что другъ его находится подъ гнетомъ неотвязнаго горя, причину котораго онъ угадывалъ, хоть тотъ не открывалъ ея.
Оставить его, столь любимаго, одного съ этимъ горемъ, въ чужой сторонѣ,-- эта мысль не улыбалась такому нѣжному другу; въ дружбѣ этого человѣка былъ тотъ оттѣнокъ нѣжности что заканчиваетъ характеръ вполнѣ мужской, придавая ему вмѣстѣ съ тѣмъ нѣкоторую долю женственности.
Это было время когда въ нашихъ сѣверныхъ климатахъ наступили уже зимніе дни, въ южномъ же неаполитанскомъ климатѣ было тепло какъ бываетъ въ Англіи въ лѣтній день, одинъ изъ послѣднихъ дней предшествующихъ осени. Солнце клонилось къ западу и вокругъ него собирались уже легкими клочьями розовыя и пурпурныя облачка; крутомъ же нигдѣ на темно-голубомъ небѣ не было ни облака.
Оба молчали въ теченіи нѣсколькихъ минутъ; наконецъ, тотъ что лежалъ на травѣ, это былъ младшій изъ нихъ, оказалъ неожиданно:
-- Скажите мнѣ, Томъ, правду, положа руку на сердце такъ ли свободны ваши мысли отъ сожалѣній какъ небо надъ нами отъ облаковъ? Человѣкъ груститъ надъ слезами что перестали ужь литься, какъ небо покрывается тучами отъ дождей которые перестали идти.
-- Сожалѣній? А, понимаю; объ утратѣ дѣвушки которую я когда-то любилъ до безумія! Нѣтъ; я уже говорилъ это вамъ много, много мѣсяцевъ тому назадъ, когда гостилъ у васъ въ Мольсвикѣ.
-- Да, но вѣдь я никогда съ тѣхъ поръ не говорилъ съ вами объ этомъ. Я не смѣлъ. Мнѣ кажется такъ естественно что человѣкъ, въ началѣ борьбы между любовью и разсудкомъ, скажетъ себѣ: "разсудокъ долженъ побѣдить и побѣдилъ"; хотя, по мѣрѣ того какъ время уходитъ, онъ чувстуетъ что завоеватели которые не могутъ усмирить возстанія не пользуются спокойнымъ царствованіемъ. Отвѣчайте мнѣ не какъ въ Мольсвикѣ, во время первой борьбы, но теперь спустя время, когда настаетъ реакція слѣдующая за борьбой.
-- Честью увѣряю, отвѣчалъ другъ,-- я не испыталъ никакой реакціи. Я совершенно излѣчился когда увидѣлъ Джесси женою другаго, матерью его ребенка, счастливою въ супружествѣ; измѣнилась ли она или нѣтъ, но въ ней ничего не было общаго съ тою дѣвушкой на которой я пожелалъ бы жениться теперь когда я уже не кузнецъ деревенскій.
-- Я припоминаю что вы говорили мнѣ о другой дѣвушкѣ которая была бы для васъ подходящею партіей. Вы долго были за границей и не видали ее. Думаете ли вы о ней какъ о своей будущей женѣ? Можете ли вы любить ее? Вы уже любили съ такою преданностью, можете ли вы снова любить?
-- Я не сомнѣваюсь въ этомъ. Я люблю Эмилію болѣе чѣмъ любилъ ее когда уѣзжалъ изъ Англіи. Мы въ перепискѣ. Она пишетъ такія славныя письма.-- Томъ пріостановился, покраснѣлъ, и продолжалъ въ смущеніи: -- Я желалъ бы показавъ вамъ одно изъ ея писемъ.
-- Покажите.
Томъ вынулъ послѣднее ея письмо, лежавшее у него въ боковомъ карманѣ.
Кенелмъ привсталъ, взялъ письмо и прочелъ его тихо, внимательно, пока Томъ напрасно слѣдилъ не освѣтитъ ли одобрительная улыбка темную красоту этого грустнаго лица.
Дѣйствительно, это было одно изъ тѣхъ писемъ которое влюбленный можетъ съ гордостью показалъ своему другу; письмо женщины хорошо воспитанной, хорошо образованной, скромно выражающей свою привязанность и умъ; такое письмо въ которомъ мать любящая свою дочь и одобряющая ея выборъ ничего бы не измѣнила.
Когда Кенелмъ отдавалъ письмо, взглядъ его встрѣтился со взглядомъ его друга. Это былъ взглядъ жаждущій одобренія. Кенелмъ почувствовалъ угрызеніе совѣсти; онъ упрекалъ себя въ величайшемъ преступленіи противъ дружбы, въ недостаткѣ симпатіи, и тревожное его сердце заставило его произнести поздравленія, можетъ-быть не совсѣмъ искреннія, но которыя вполнѣ удовлетворили влюбленнаго молодаго человѣка. Произнося ихъ Кенелмъ всталъ, одною рукой обнялъ своего друга и сказалъ:
-- Не наскучили ли вамъ эти мѣста, Товсь? Мнѣ очень наскучили. Поѣдемъ завтра назадъ въ Англію.
Честное лицо Тома просіяло.
-- Какой я былъ эгоистъ! продолжалъ Кенелмъ.-- Я бы долженъ больше думать о васъ, о вашей карьерѣ, о вашей женитьбѣ; простите меня.
-- Простить васъ, простить! Развѣ не вамъ я обязанъ всѣмъ, даже счастіемъ скоро назвать Эмилію своею? Еслибы вы не пріѣхали въ Гревлей, не сказали: "Будь моимъ другомъ!" чѣмъ бы я былъ теперь? Чѣмъ?
На слѣдующій день друзья оставили Неаполь, и направили путь свой къ Англіи, не пускаясь дорогой въ долгіе разговоры. Прежняя разговорчивость и причудливость Кенелма совершенно покинули его. Вы не могли бы представить себѣ болѣе скучнаго товарища. Онъ могъ бы быть героемъ дамской повѣсти.
Только разставаясь въ Лондонѣ, Кенелмъ обнаружилъ болѣе внутреннихъ побужденій и внѣшнихъ движеній чѣмъ его генеологическія Плотвы подымающіяся со дна на поверхность тихаго пруда.
-- Если я правильно понялъ васъ, Томъ, то воя происшедшая въ васъ перемѣна, это забвеніе мучительныхъ воспоминаній, совершилась, и совершилась прочно, давъ вамъ возможность со спокойнымъ сердцемъ предаться общественной дѣятельности и мирнымъ наслажденіямъ домашняго очага, въ тотъ вечеръ когда вы увидѣли ту чье лицо преслѣдовало васъ счастливою женой другаго, и замѣтили что или лицо ея тогда измѣнилось, или ваше сердце.
-- Совершенно вѣрно. Я могъ бы выразить это иначе, но фактъ остается тотъ же.
-- Да благословитъ васъ Богъ, Томъ, да наградить Онъ васъ успѣхомъ въ жизни, и домашнимъ счастіемъ, оказавъ Кенелмъ, крѣпко сжимая руку своего друга у дверей вагона который долженъ былъ прикатить Тома къ предмету его любви, къ богатству, къ блестящему положенію въ свѣтѣ, его, бывшаго деревенскаго буяна.