Эту ночь Кенелмъ провелъ въ Лондонѣ, а такъ какъ слѣдующій день былъ особенно ясенъ, яснѣе чѣмъ обыкновенно бываютъ англійскіе лѣтніе дни, то онъ отправился въ Мольсвикъ пѣшкомъ. На этотъ разъ ему не было надобности брать съ собой ранецъ, онъ оставилъ достаточно платья на квартирѣ своей въ Кромвель-Лоджѣ.
Вечеръ засталъ его въ одномъ изъ прелестныхъ селеній дышащихъ пастушескою простотой, которыя расположены по берегамъ Темзы.
То не былъ прямой путь изъ Лондона въ Мольсвикъ, но представлялъ гораздо болѣе привлекательности для пѣшаго путника. Выйдя изъ длинной улицы сонной деревушки и подойдя къ покатому берегу рѣки, онъ радъ былъ отдохнуть намного, насладиться прохладой струящихся водъ и прислушаться къ ихъ тихому ропоту въ прибрежныхъ тростникахъ. Ему еще оставалось много времени впереди. Живя въ Кромвель-Лоджѣ, во время частыхъ своихъ прогулокъ онъ успѣлъ вполнѣ освоиться съ мѣстностью окружающею Мольсвикъ, и зналъ что направо черезъ поля пролегаетъ тропинка которая въ часъ ходьбы приведетъ его къ ручейку гдѣ стоитъ Кромвель-Лоджъ, противъ деревяннаго моста ведущаго въ Грасмиръ и Мольсвикъ.
Для того кто дорожитъ романтическою стороной исторіи, англійской исторіи, все теченіе Темзы исполнено прелести. О! когда бы я могъ возвратиться къ тѣмъ временамъ когда поколѣнія жившія задолго до моего героя еще не народились, когда въ каждой Рейнской волнѣ сказывались мнѣ исторія и легенда, тогда бы и на твоихъ берегахъ, мать наша Темза, какихъ бы не слеталось волшебницъ! Придетъ время быть-можетъ когда германскій пилигримъ воздастъ тебѣ сторицею дань принесенную его англійскимъ собратомъ отцу Рейну.
Прислушиваясь къ шелесту тростниковъ, Кенелмъ испытывалъ обаяніе связанныхъ съ этою рѣкой легендъ. Многіе поэтическіе разказы или преданія старыхъ хроникъ, многіе отрывки пѣсенъ дорогихъ предковъ, которыхъ самыя имена получили для насъ значеніе поэтическихъ созданій, смутною толпой поднялись въ его памяти, не старавшейся прежде хранить такія изящныя игрушки въ сокровищницѣ любви. Но все что съ самаго дѣтства связывается съ поэзіей живо и ярко воскресаетъ въ воспоминаніи того кто любитъ.
И этого человѣка, столь странно избѣгнувшаго обычной опасности молодыхъ лѣтъ, въ опаснѣйшее время молодости, этого усерднаго сторонника реализма, примѣрнаго ученика Велби и Миверса, этого человѣка охватила любовь со всею роковою силой баснословной Китереи, а при появленіи любви весь реализмъ жизни преобразился въ идеалы, всѣ суровыя черты пошлаго быта нашего сложились въ очертанія красоты, всѣ избитые звуки ежедневнаго существованія настроились въ ладъ восторженныхъ пѣсенъ. Какъ полно легковѣрной и вмѣстѣ смутной радости было его сердце, какъ полно счастія казалось будущее, при легкомъ вѣтеркѣ освѣжавшемъ зной лѣтняго вечера! Онъ увидитъ Лили на слѣдующее утро, и теперь уста его въ правѣ высказать все что сдерживалъ онъ въ себѣ до сихъ поръ.
Звукъ голоса выражавшаго свою радость болѣе шумно чѣмъ голосъ его сердца внезапно вывелъ Кенелма изъ той полудремоты счастья которую испытываемъ мы переносясь въ Элизіумъ:
И поетъ онъ, поетъ, беззаботно поетъ;
Идетъ рыцарь Нирстейнъ, внизъ дорогой идетъ
И собаки его впереди.
Кенелмъ обернулся такъ быстро что испугалъ Макса который уже съ минуту стоялъ за его спиной, поднявъ лапу и вопросительно нюхая воздухъ, не рѣшаясь еще признать стараго знакомаго; но при быстромъ движенія Кенелха собака залаяла нервнымъ лаемъ и вернулась къ своему хозяину. Менестрель прошелъ бы мимо легкою походкой съ веселою пѣсенкой, не замѣтивъ лежавшаго на травѣ; но Кенелмъ поднялся на ноги и протягивая руку, сказалъ:
-- Надѣюсь что встрѣча со мной не такъ пугаетъ васъ какъ Макса?
-- А, мой молодой философъ, васъ ли я вижу?
-- Не меня, если думаете видѣть философа. Говоря искренно, я уже не тотъ какимъ былъ прежде, когда въ тотъ пріятный день проведенный нами въ поляхъ около Лоскомба два года тому назадъ....
-- Или когда въ Торъ-Гадгамѣ совѣтовали мнѣ воспѣвать на лирѣ мой бифстекъ. И я отчасти сталъ не тотъ, я что заставлялъ собаку свою подносить вамъ тарелочку.
-- Однако вы попрежнему припѣваючи идете житейскою тропой.
-- Да и это время праздношатанья и пѣсенъ почти миновало. Но вы отдыхали и я потревожилъ васъ. Я предпочелъ бы самъ отдохнуть подлѣ васъ. Мы вѣроятно идемъ въ разныя стороны, и такъ какъ я нисколько не спѣшу, то и не желалъ бы упустить случай возобновить знакомство съ человѣкомъ о комъ съ нашей послѣдней встрѣчи часто вспоминалъ.
Съ этими словами пѣвецъ покойно улегся на берегу, а Кенелмъ послѣдовалъ его примѣру.
Въ хозяинѣ собаки съ тарелочкой дѣйствительно произошла перемѣна; она сказывалась и въ одеждѣ, и въ выраженіи лица, и во всѣхъ неуловимыхъ оттѣнкахъ обращеніи. Онъ уже не былъ одѣтъ по-цыгански какъ встрѣтилъ впервые бродячаго пѣвца Кенелмъ, ни въ болѣе изящный нарядъ который такъ шелъ къ его стройному стану въ Лоскомбѣ. Теперь на немъ былъ простый, опрятный, легкій, не бросающійся въ глаза лѣтній костюмъ какой могъ бы надѣть любой англійскій джентльменъ для долгой прогулки въ деревнѣ. Онъ снялъ шляпу чтобы свѣжій вѣтерокъ освѣжилъ его голову; въ его красивомъ Рубенсовскомъ лицѣ было болѣе серіознаго достоинства, въ очертаніяхъ широкаго лба болѣе сосредоточенной мысли, а въ густыхъ каштановыхъ кудряхъ и въ бородѣ кое-гдѣ серебрился сѣдой волосъ. И въ обращеніи, попрежнему простомъ и откровенномъ, можно было однако подмѣтитъ нѣкотораго рода самоувѣренность, не заносчивую, но мужественную самоувѣренность, приличную человѣку уже въ зрѣломъ возрастѣ, занимающему извѣстное общественное положеніе, когда онъ говоритъ съ собесѣдникомъ гораздо моложе его, не добившимся, по всей вѣроятности, никакого положенія кромѣ того какое дала ему случайность рожденія.
-- Да, сказалъ пѣвецъ съ полуподавленнымъ вздохомъ,-- послѣдній годъ моей праздничной скитальческой жизни приходитъ къ концу. Помнится, въ день вашей первой встрѣча у придорожнаго фонтана, я посовѣтовалъ вамъ слѣдовать моему примѣру -- странствовать пѣшкомъ и искать приключеній. Но видя теперь васъ, человѣка очевидно принадлежащаго по воспитанію и рожденію къ высшему кругу, все гуляющимъ по свѣту, мнѣ кажется я долженъ сказать вамъ: довольно вамъ ходить; бродячая жизнь имѣетъ не только прелесть, но и опасность; бросьте ее и пристройтесь.
-- Я такъ и собираюсь сдѣлать, лаконически отвѣчалъ Кенелмъ.
-- Избираете профессію? Что же: военную, юридическую, медицинскую?
-- Нѣтъ.
-- А, стало-быть женитесь? Это хорошо; радъ за это пожать вамъ руку. Итакъ не только на картинѣ, но и въ дѣйствительной жизни юпка наконецъ подучала прелесть въ вашихъ глазахъ?
-- Изъ вашего замѣчанія, сказалъ Кенелмъ, уклоняясь отъ прямаго отвѣта на шутливую насмѣшку,-- изъ вашего замѣчанія я могу заключать что сами вы намѣрены пристроиться бракомъ.
-- Да, когда бы я могъ сдѣлать это ранѣе, многихъ бы я избѣжалъ ошибокъ, а нѣсколькими годами приблизился бы къ цѣли обольщавшей меня оквозь туманъ дѣтскихъ грезъ.
-- Какая же это цѣль -- могила?
-- Могила! Нѣтъ, то что не знаетъ могилы -- слава.
-- Я вижу что вопреки вашимъ словамъ, вы все еще намѣрены странствовать по свѣту отыскивая славы поэта.
-- Увы! я отрекаюсь отъ этой мечты, сказалъ пѣвецъ съ новымъ полувздохомъ.-- Правда, не совсѣмъ, но однако въ значительной степени надежда на славу поэта заставила меня уклониться отъ пути къ тому что судьба и немногія дарованія какими надѣлила меня природа ставили мнѣ только цѣлью. Но эта страсть къ стихотворству -- блудящій огонекъ! Человѣкъ здравомыслящій въ другихъ случаяхъ рѣдко ошибается въ своихъ способностяхъ; но пусть онъ разъ упьется чарами стихотворства, и какъ околдуютъ онѣ его разумъ, какъ долго не будетъ онъ въ состояніи убѣдиться что свѣтъ не повѣритъ ему на слово, если онъ крикнетъ солнцу, лунѣ и звѣздамь: "и я поэтъ!" Съ какою мукой, какъ бы разставаясь съ душою, убѣждается онъ наконецъ что онъ ли, свѣтъ ли правъ -- это сводится къ одному и тому же. Какъ защищаться предъ судомъ который не хочетъ слушать?
Хозяинъ ученой собака говорилъ съ такою страстною силой, съ такою интенсивною болью что Кенелмъ по симпатіи самъ чувствовалъ какъ бы раздирающую боль разставанья души съ жизнію. Кенелмъ былъ такой причудливый смертный что еслибы свидѣтельство его чувствъ представило ему острое страданіе ближняго, онъ самъ ощутилъ бы чуть ли не такое же страданіе какъ и этотъ ближній. Поэтому, хотя изъ всѣхъ дѣятельностей на свѣтѣ онъ менѣе всего желалъ бы сочинять стихи, однако умъ его тотчасъ поспѣшилъ изобрѣсти доводы чтобъ облегчить страданіе стихотворца. Онъ сказалъ:
-- Основываясь на своихъ, весьма впрочемъ скудиныхъ, литературныхъ свѣдѣніяхъ, я замѣчу что вашу страсть къ стихотворству раздѣляли люди стяжавшіе громкую извѣстность на поприщахъ ведущихъ къ славѣ. И слѣдовательно это долдна быть очень благородная страсть. Августъ, Пононъ, Барій, Меценатъ -- величайшіе государственные люди своего времени; всѣ они писали стихи. Кардиналъ Ришелье писалъ стихи, Валтеръ Ралей и Филиппъ Сидней, Фоксъ, Боркъ, Шериданъ, Варранъ Гастингсъ, Каннингъ, даже серіозный Уилльямъ Питъ, всѣ они сочиняли стихи. Стихотворство не задерживало ихъ на пути къ славѣ, напротивъ, способности нужныя для стихотворства сокращали этотъ путь. Какіе великіе живописцы были стихотворцами! Микель Анджело, Леонардо да-Винчи, Сальваторъ Роза...
И Богъ вѣдаетъ сколько еще великихъ именъ насчиталъ бы Кенелмъ, еслибы пѣвецъ не прервалъ его:
-- Какъ, всѣ эти великіе живописцы были стихотворцами?
-- Да еще такими хорошими, въ особенности Микель Анджело, величайшій изъ художниковъ, что они пріобрѣли бы славу поэтовъ еслибъ ихъ поэзія не затмѣвалась славою ихъ въ родственномъ искусствѣ живописи. Но когда вы свой поэтическій даръ называете скромнымъ именемъ слаганія стиховъ, то позвольте замѣтить что вашъ даръ ничего общаго со стихослаганіемъ не имѣетъ. Даръ вашъ, каковъ бы ни былъ, не можетъ существовать безъ нѣкоторой симпатіи къ нестихотворствующему человѣческому сердцу. Нѣтъ сомнѣнія что во время вашихъ странствій вы ознакомились глубоко не съ одною только внѣшнею стороной природы въ ежечасно мѣняющихся оттѣнкахъ далекой горы, въ тѣняхъ заката, ложащахся все длиннѣе и гуще на воды ручья у ногъ вашихъ, въ нравахъ дрозда безбоязненно сѣвшаго подлѣ меня, въ муравѣ влажной отъ сосѣдства съ ручьемъ -- все это я могъ бы такъ же вѣрно описать какъ и вы. Питеръ Беллъ могъ бы описать все это такъ же вѣрно какъ Уилльямъ Вордсвортъ. Но въ тѣхъ изъ вашихъ пѣсенъ которыя вы благоволили сообщить мнѣ, вы повидимому пошли дальше этой элементарной стороны искусства и коснулись, хотя слегка, того что одно неизмѣнно привлекаетъ человѣческое сердце къ пѣснѣ поэта, вы затронули струны отзывающіяся въ груди каждаго. Что же до того что вы называете свѣтомъ, то это не болѣе какъ мода дня. Я не берусь рѣшить стоитъ ли поэту обращать вниманіе на сужденія свѣта. Но вотъ въ чемъ я совершенно увѣренъ: хотя для меня сочинить самый незатѣйливый куплетъ, обращенный къ сердцу самаго незатѣйливаго собранія слушателей съ вѣроятностью собратъ въ тарелочку Макса выраженія ихъ одобренія, все равно что найти квадратуру круга, однако я могъ бы кропать цѣлыми аршинами стихи какіе теперь въ модѣ.
Странствующаго пѣвца польстило это, и онъ нѣсколько развеселился; онъ повернулъ свое ясное лицо, уже не омраченное тучей, къ своему утѣшителю, разлегшемуся лѣниво, и сказалъ весело:
-- Вы говорите что беретесь скропать цѣлые аршины модныхъ стиховъ по нынѣшнему образцу. Желалъ бы я чтобы вы показали мнѣ обращики вашего искусства въ этомъ ремеслѣ.
-- Извольте; только съ условіемъ что вы отплатите мнѣ обращикомъ вашихъ стиховъ не во вкусѣ нашихъ дней, чѣмъ-нибудь такимъ что для меня имѣло бы смыслъ. А въ моихъ, бьюсь объ закладъ, вы смыслу не найдете.
-- Согласенъ.
-- Итакъ, допустимъ что наше время есть Августовскій періодъ англійской поэзіи. Предположимъ что я пишу на золотую медаль по-англійски, какъ писалъ въ школѣ по-латыни; конечно успѣхъ мой будетъ пропорціоналенъ введенному мною количеству изящныхъ выраженій и оборотовъ составляющихъ особенность Августова вѣка, и умѣнью моему уловить характеръ этой эпохи. Мнѣ кажется что всякій наблюдательный критикъ допуститъ что модная поэзія нашихъ дней, то-есть положимъ Августовскихъ, имѣетъ слѣдующія рѣзкія особенности: вопервыхъ, выборъ изящныхъ выраженій и реченій, совершенно противныхъ варварскому вкусу предшествующаго столѣтія, вовторыхъ, выспреннѣйшее презрѣніе ко всякимъ прозаическимъ уступкамъ здравому смыслу и тщательная обработка того элемента красоты который мистеръ Боркъ называетъ туманностью. Теперь установивъ эти условія, я только попрошу васъ выбрать размѣръ. Бѣлые стихи теперь очень въ модѣ.
-- Ну, нѣтъ, это слишкомъ облегчить вашъ опытъ если избавить васъ отъ трудностей риѳмы.
-- Мнѣ все равно, зѣвая сказалъ Кенелмъ.-- Пусть будутъ равны; ну, а какой же видъ поэзіи возьмемъ мы, героическій или лирическій? Эпосъ устарѣлъ, не въ модѣ; но Чосеровскій куплетъ въ современной усовершенствованной формѣ кажется мнѣ наиболѣе удобнымъ для изящной безсмыслицы.
-- Сюжетъ?
-- О, объ этомъ прошу не безпокоиться, какое бы заглавіе поэтъ нашего Августова времени ни надписывалъ надъ своимъ произведеніемъ, геній его, какъ геній Пиндара, отвергаетъ всякія стѣсненія. Слушайте же, и если возможно не давайте Максу выть. Начинаю.
И съ афектаціей, но выразительно, нѣсколько нараспѣвъ, Кенелмъ началъ:
Въ Аѳинахъ мужъ рода честнѣйшаго Пиѳіасъ жилъ;
Былъ молодъ, богатымъ считался, но онъ находилъ
Что деньги и младость душѣ одинокой
Не могутъ дать счастья. Красой черноокой
Сіяла Софронія. Разъ лѣтнимъ днемъ, когда тихо катитъ
Въ морской колесницѣ Нептунъ, и любовью журчитъ
Илиссъ, съ твоей лирой согласно, Гармонія,
Сказалъ онъ: "люблю тебя нѣжно, Софронія".
И крокусъ и ирисъ услышавши это кивали
Головками, радости полны; жужжали
Медвяныя пчелы; разглаживать перья свои
Лѣсная голубка спѣшила -- вотъ чары любви.
Сей повѣсти нѣжной вы знать заключенье хотите?
Томахъ въ четырехъ я ее напечатаю вамъ, подождите
Пріятели критики славу составятъ мою
Не менѣе Чосера, въ этомъ вамъ слово даю.
Вы можете вѣрить имъ, только чуръ не читать,
А то кто жь велитъ вамъ меня покупать?
-- Вы дѣйствительно сдержали слово, смѣясь сказалъ пѣвецъ.-- И если теперь у насъ вѣкъ Августа, вы конечно заслужили золотую медаль.
-- Вы льстите мнѣ, скромно сказалъ Кенелмъ.-- Но если я, человѣкъ сроду не сложившій двухъ риѳмъ, могу съ такою легкостью импровизовать стихи въ современномъ вкусѣ почему бы опытному риѳмачу, какъ вы, не отмахать за одой присѣстъ томъ-другой въ томъ же родѣ, маскируя заимствованныя красоты слога и придавая еще болѣе изящества риѳмѣ частою вставкою стиха неподходящаго подъ размѣръ, и возноситься все выше въ область прекраснаго становясь все болѣе непонятнымъ. Сдѣлайте это, и я обѣщаю вамъ восторженный панегирикъ въ газетѣ Londoner, ибо я самъ его напишу.
-- Londonerl х! воскликнулъ пѣвецъ и гнѣвно вспыхнуло его лицо.-- Londoner мой ожесточенный врагъ.
-- Къ сожалѣнію, вы кажется также мало изучали критическую печать Августова вѣка какъ мало прониклась муза ваша классическими красотами современнаго стиха. Искусство писателя требуетъ чтобы человѣкъ поработалъ надъ самихъ собой; искусство быть писателемъ цѣнимымъ критикой требуетъ чтобы человѣкъ поработалъ надъ своимъ критикомъ, то-есть былъ его хорошимъ знакомымъ. Въ вѣкъ Августа клика есть краеугольный камень критики. Если вы принадлежите къ кликѣ -- вы Горацій или Тибуллъ. Если вы не имѣете клика -- вы Бавій или Мевій. Londoner, повѣрьте, никому не врагъ, онъ равно презираетъ всѣхъ людей. Цѣль его забавлять свою публику; а этого достигнуть можно только надъ кѣмъ-нибудь ругаясь; поэтому, чтобы вознаградить за похвалы расточаемыя членамъ своей клики, надо на людей не имѣющихъ клики сыпать сугубое количество насмѣшекъ и брани. Бей его, у него нѣтъ друзей.
-- Ахъ, сказалъ пѣвецъ.-- въ словахъ вашихъ, кажется, есть много правды. У меня никогда ни въ одной кликѣ не было друга. Одному Богу извѣстно съ какимъ упорствомъ, соединенными силами, старались задавить меня люди въ которыхъ я, въ совершенномъ невѣдѣніи обычаевъ управляющихъ такъ-называемыми органами общественнаго мнѣнія, надѣялся во время борьбы встрѣтить участіе и поощреніе. Имъ это долго удавалось. Но теперь я осмѣливаюсь надѣяться что начинаю быть побѣдителемъ. Къ счастію, природа надѣлила меня сангвиническимъ, веселымъ, упругимъ темпераментомъ. Кто никогда не отчаивается, тотъ рѣдко терпитъ полную неудачу.
Эта рѣчь нѣсколько сбила съ толку Кенелма. Не объявилъ ли ему пѣвецъ что пора пѣсень для него прошла, что онъ рѣшился отречься отъ стихотворства. Какой же новый путь къ славѣ, съ котораго не могли столкнуть его критики, избралъ онъ себѣ? Кенелмъ принималъ его за члена касой-нибудь торговой денежной фирмы. Несомнѣнно менѣе трудную, прозаическую, торную дорогу -- должно-быть повѣсть. Въ наше время всякъ пишетъ повѣсти, и такъ какъ публика читаетъ ихъ по собственному желанію, а стихи читаетъ только когда ей укажутъ на нихъ да разъяснять что ихъ слѣдуетъ прочесть, то повѣсти можетъ-быть находятся въ меньшей зависимости отъ произвола кликъ чѣмъ поэты нашего Августова вѣка.
Однако Кенелмъ не пускался далеко въ изслѣдованія по этому вопросу. Мысли его въ эту минуту естественно перенеслись отъ книгъ и критиковъ къ любви и браку.
-- Нашъ разговоръ, сказалъ онъ,-- уклоняется въ сторону; позвольте мнѣ вернуться къ исходной точкѣ. Вы намѣреваетесь погрузиться въ миръ семейнаго очага. Мирный очагъ подобенъ спокойной совѣсти. Дождь не проходитъ чрезъ крышу его, вѣтеръ не потрясаетъ его стѣнъ. Если вы не сочтете мой вопросъ нескромнымъ, давно ли вы знакомы съ вашею невѣстой?
-- Очень давно.
-- И всегда ее любили?
-- Всегда, съ дѣтства ея. Изъ всѣхъ на свѣтѣ женщинъ, ей было предназначено быть спутникомъ моей жизни, ангеломъ хранителемъ очищающимъ мою душу. Не знаю что бы сталось со мною еслибъ я всюду не носилъ съ собой мысль о ней. У меня, какъ и у многихъ бродягъ уклоняющихся отъ битаго житейскаго пути, есть въ характерѣ необузданность которая часто связана съ физическимъ здоровьемъ, со вкусомъ къ приключеніямъ, и внутренній жаръ изливающійся въ пѣсню, потому что пѣсня есть голосъ радости. Оглядываясь на прошлое, я долженъ сознаться что слишкомъ часто уклонялся, отъ цѣлей которыя ставилъ мнѣ разумъ и къ которымъ стремилось сердце, благодаря лживымъ увлеченіямъ и пустымъ причудамъ.
-- Вліяніе юпки полагаю, замѣтилъ Кенелмъ сухо.
-- Желалъ бы я по совѣсти отвѣтить вамъ: "нѣтъ", сказалъ пѣвецъ, сильно краснѣя.-- Но отъ худшаго, отъ всего что навсегда преградило бы путь которому я ввѣряю судьбу свою, это всего что сдѣлало бы меня недостойнымъ той чистой любви которая, надѣюсь, ожидаеть меня и увѣнчаетъ мои грезы счастія, ото всего этого спасла меня улыбка на безгрѣшномъ дѣтскомъ личикѣ, которая слѣдила за мною повсюду. Одинъ только разъ я былъ на краю гибели: я безъ содроганія не могу вспомнить этого часа. То было въ Лоскомбѣ.
-- Въ Лоскомбѣ!
-- Въ искушеніи къ страшному преступленію, мнѣ показалось что я слышу голосъ говорившій: "не хорошо, помните о ребенкѣ". Въ томъ суевѣріи которое легко принимается за божественное предостереженіе, когда воображеніе болѣзненно возбуждено, а совѣсть, хотя на минуту усыпленная, спитъ однако такъ чутко что дуновеніе вѣтерка, паденіе листа можетъ пробудить ее въ ужасѣ, я принялъ тотъ голосъ за голосъ моего ангела-хранителя. Одумавшись послѣ и сопоставивъ голосъ этотъ со смысломъ тѣхъ строкъ которыя вы такъ кстати прочли мнѣ на слѣдующій день, я заключилъ что спасительный голосъ былъ вашъ.
-- Сознаюсь въ свой дерзости, извините ее.
Пѣвецъ схватилъ руку Кенелма, и съ чувствомъ сжалъ ее.
-- Извинить! О, когда бы вы знали какъ я долженъ быть вамъ вѣчно благодаренъ! Внезапный голосъ, раскаяніе и ужасъ пробужденные имъ во мнѣ были усилены рѣзкими строками которыя на слѣдующій день Заставили меня удалиться содрогаясь отъ моего. "вожделѣннаго грѣха". То былъ поворотный пунктъ въ моей жизни. Съ этого дня необузданный бродяга былъ убитъ во мнѣ. Этимъ я не хочу сказать что во мнѣ умерла любовь къ природѣ и пѣснѣ, которая такъ манила бродягу, но ненависть къ порядку въ жизни и привычкахъ и къ серіозному труду -- вотъ что было убито. Я уже пересталъ шутить своимъ призваніемъ, и взялся за него какъ за серіозный долгъ. И когда я увидѣлъ ее, для меня взрощенную и хранимую судьбой, она предстала глазамъ моимъ уже не игривымъ ребенкомъ; въ лицѣ ея уже теплилась заря женской души. Только два года прошло съ того памятнаго для меня дня. Однако теперь мое положеніе обезпечено. И если еще не упрочена слава моя, то по крайней мѣрѣ я могу смѣло сказать любимой женщинѣ: "Пришло время когда безъ страха за наше будущее я могу просить тебя быть моею".
Пѣвецъ говорилъ съ такимъ жаромъ, съ такою страстью, что Кенелмъ молча далъ ему время оправиться. Онъ съ удовольствіемъ молчалъ въ тишинѣ вечера незамѣтно переходящаго отъ багрянаго заката къ звѣздному сумраку, охотно шепталъ яро себя: "и для меня тоже наступило время".
Черезъ нѣсколько минутъ пѣвецъ снова заговорилъ бодро и весело:
-- Теперь ваша очередь, скажите давно знакомы вы съ предметомъ вашей любви? Судя по нашему прежнему разговору вы должно-быть не долго любили особу, руки которой искали и добились.
Такъ какъ Кенелмъ пока еще не искалъ и не добился руки особы о которой шла рѣчь и не считалъ нужнымъ вдаваться въ подробности лично его касающіяся, то онъ отвѣтилъ общимъ замѣчаніемъ:
-- Мнѣ кажется что появленіе въ сердцѣ нашемъ любви подобно наступленію весны: по календарю не разочтешь ея прихода. Она наступаетъ медленно и постепенно, или быстро и внезапно. Но просыпаясь по утру и видя перемѣну во внѣшней природѣ, зелень на деревьяхъ, цвѣты на лугу, чувствуя тепло, лучи солнца, звуки въ воздухѣ, мы говоримъ: весна пришла.
-- Мнѣ нравится ваше сравненіе. И если безполезно спрашивать влюбленнаго давно ли онъ полюбилъ свою возлюбленную, то еще безполезнѣе спросить его хороша ли она. Въ лицѣ ея онъ не можетъ не видѣть красоты которую она придала всему внѣшнему міру.
-- Правда; и въ этой мысли столько поэзіи что я вспоминаю наше условіе; я почтилъ васъ дѣвственнымъ обращикомъ моихъ поэтическихъ дарованій съ тѣмъ чтобы вы мнѣ отплатили обращикомъ вашего опытнаго мастерства въ этомъ искусствѣ Я требую права назначить тему. Пусть это будетъ...
-- Бифстекъ?
-- Нѣтъ, довольно вы кололи меня этою пошлою шуткой. Темою должна быть любовь, и еслибы вы могли импровизовать строфу-другую на ту мысль которую сейчасъ выразили, я буду слушать васъ еще съ большимъ вниманіемъ.
-- Увы, я не импровизаторъ. Однако отомщу вамъ за ваше прежнее презрѣніе къ моему искусству, и скажу небольшую вещицу которая имѣетъ нѣчто общее съ выбранною вами мыслію: вы не хотѣли прослушать ее тогда, въ Торъ-Гадгамѣ, и ушли (положивъ, правда, шиллингъ на тарелочку Макса). Это была одна изъ пѣсень спѣтыхъ мною въ тотъ вечеръ, и она не дурно была принята моими скромными слушателями.
-- Мабель Мей, согласись, образецъ красоты?
Не нашелъ ничего въ ней красиваго свѣтъ.
Согласись что ея безупречны черты.
-- Если долженъ отвѣтить я искренно -- нѣтъ!
-- Какъ отрадно мнѣ думать что дѣва моя
Свои прелести скрыла отъ взглядовъ людскихъ,
Что спустиласч съ неба она для меня
И цвѣтетъ красотою для глазъ лишь моихъ.
Окончивъ эти весьма безыскусственныя строфы, менестрель, всталъ со словами:
-- Теперь я долженъ проститься съ вами. Мой путь лежитъ чрезъ луга, а вашъ вѣроятно по большой дорогѣ?
-- Нѣтъ. Позвольте мнѣ идти съ вами. Не вдалекѣ отсюда находится моя квартира, и ближайшій путь къ ней лугомъ.
Нѣсколько удивленно и вопросительно глянулъ менестрель на Кенелма. Но чувствуя можетъ-быть что онъ не въ правѣ допрашивать своего спутника отъ котораго самъ скрылъ свое имя и званіе, пѣвецъ любезно отвѣчалъ что имѣя такого путника онъ только сожалѣетъ о краткости пути, и пошелъ быстрымъ шагомъ. Сумерки уже сгустились; наступила ясная, звѣздная лѣтняя ночь; ничто не нарушало тишины полей. Оба эти человѣка, идя рядомъ, чувствовали себя на высотѣ счастья, а счастье, какъ вино, на различные организмы дѣйствуетъ различно. Въ одномъ оно болтливо, нѣсколько хвастливо, горячо, чувственно, воспріимчиво ко впечатлѣніямъ внѣшней народы, какъ Эолова арфа къ дуновенью вѣтра; въ другомъ оно сосредоточенно, скромно, угрюмо, задумчиво, доступно, правда, вліяніямъ внѣшней природы, но не придаетъ цѣны имъ, развѣ тамъ гдѣ они изъ области чувственной переходятъ въ умственную и гдѣ душа человѣка обращается къ бездушной природѣ съ своими вопросами и возраженіями.
Пѣвецъ овладѣлъ разговоромъ и совершенно плѣнилъ свое слушателя. Было столько истиннаго краснорѣчія въ его глазахъ, въ самомъ звукѣ голоса, что описаніе мое также не можетъ дать о немъ понятіе какъ рѣчь оратора пересказанная хотя бы и слово въ слово разкащикомъ передаетъ понятіе о томъ что принадлежитъ исключительно живому слову оратора.
Не рѣшаясь передавать рѣчи этого необыкновеннаго странника, я скажу только что тема ихъ была такая на которую всѣ почти могутъ быть краснорѣчивы: онъ говорилъ о себѣ самомъ, онъ говорилъ о стремленіи къ извѣстности, о разныхъ препятствіяхъ связанныхъ съ низкимъ происхожденіемъ, со скудными средствами, о внезапно представившейся цѣли для его честолюбія еще въ дѣтствѣ, благодаря милостямъ одного богатаго человѣка который сказалъ: "Это ребенокъ даровитый, я дамъ ему образованіе, когда-нибудь онъ уплатить міру долгъ свой мнѣ." Онъ говорилъ о томъ какъ страстно принялся онъ за науку, какъ усердно занимался ею и какъ печально прервалъ ученіе въ ранней юности. Причины онъ не объяснялъ; но распространился о борьбѣ съ нуждой за себя и за тѣхъ кому долженъ былъ служить опорой; какъ въ этой борьбѣ онъ принужденъ былъ отвлекать трудъ и энергію отъ систематическаго преслѣдованія той цѣли которую онъ когда-то поставилъ; нужда въ деньгахъ была слишкомъ чувствительна, и нельзя было пренебречь ею ради грезъ славы.
-- Но даже, воскликнулъ онъ съ жаромъ,-- даже таки торопливыя и незрѣлыя проявленія того что во мнѣ было, вх виду обстоятельствъ стѣснявшихъ мои способности, должны были бы заслужить похвалу и поощреніе отъ людей выдающихъ себя за судей и знатоковъ дѣла. Какъ много лучше сталъ бы я работать еслибъ было такъ! Какъ малая похвала согрѣваетъ все что есть въ человѣкѣ лучшаго, и какъ улыбка незаслуженнаго презрѣнія обдаетъ его холодомъ и подавляетъ его рвеніе! Однако я пробилъ себѣ дорогу къ тому что въ то время было для меня самымъ существеннымъ: я обезпечилъ кусокъ хлѣба тѣмъ кого я любилъ; въ праздничные дни моихъ пѣсенъ и скитаній, я испытывая радости которыя вознаграждали меня за все остальное, и желаніе славы, разъ зародившись въ дѣтствѣ и вскормленное въ юности, умираетъ только въ могилѣ. Ноги и копыта могутъ потоптать его цвѣтъ, и листъ, и стебель; но корень слишкомъ глубоко сокрытъ подъ поверхностью, и изъ году въ годъ стебель, цвѣтъ и листъ обновляются. Отъ насъ можетъ быть отнята наша земная любовь; мы утѣшаемся мыслью что возлюбленная соединится съ нами снова въ лучшей жизни. Но если тотъ кто полюбилъ славу ее въ этой жизни, что можетъ его утѣшить?
-- Не говорили ли вы недавно что для славы нѣтъ могилы?
-- Правда; но если мы не достигаемъ славы прежде чѣмъ ляжемъ въ могилу, то какая же намъ радость? Любовь возносится въ небо, куда сами мы надѣемся вознестись; слава же останется на землѣ, на которую мы уже не возвратимся. Потому-то желаніе славы такъ и упорно что земля ея родина, и потому-то такъ горько сожалѣніе о ней для дѣтей земли. Но теперь я пріобрѣту ее; она уже въ моихъ рукахъ.
Этимъ временемъ путники подошли къ ручью прямо противъ деревяннаго моста ведущаго въ Кромвель-Лоджъ.
Тутъ пѣвецъ остановился, и Кенелмъ не безъ нѣкотораго волненія въ голосѣ сказалъ:
-- Не пора ли намъ назваться другъ другу? Я не имѣю никакой причины долѣе скрывать свое имя -- въ сущности и прежде я не имѣлъ на это причины -- такъ, одна причуда; Кенелмъ Чиллингли единственный сынъ сэръ-Питера изъ Эксмондгама.
-- Отецъ вашъ можетъ порадоваться что имѣетъ такого умнаго сына, сказалъ менестрель съ обычною своею любезностью.-- Вы уже достаточно отъ меня слышали чтобы знать что мое рожденіе и положеніе въ свѣтѣ гораздо скромнѣе вашего; но если вамъ случилось посѣтить въ нынѣшнемъ году выставку Королевской Академіи,-- А! понимаю это движеніе -- вы могли узнать одну картину которой видѣли первый эскизъ. Дѣвушка съ цвѣточнымъ мячикомъ. Одна изъ трехъ картинъ къ которымъ Londoner отнесся особенно сурово, но которая вопреки этому могущественному врагу обезпечиваетъ состояніе и обѣщаетъ славу бродячему пѣвцу, имя котораго, еслибы картина заставила васъ о немъ справиться, оказалось бы Валтеръ Мельвиль. Въ будущемъ январѣ, благодаря этой картинѣ, я надѣюсь прибавить къ нему: членъ Королевской Академіи. Публика заставитъ ее принять меня, вопреки газетѣ! Васъ вѣроятно ожидаютъ какъ дорогаго гостя въ одной изъ тѣхъ болѣе пышныхъ виллъ которыхъ огни намъ видятся издали. Я же иду въ весьма скромный коттеджъ гдѣ надѣюсь навсегда поселиться. Теперь я тамъ только на короткое время, но позвольте мнѣ имѣть удовольствіе принять васъ тамъ предъ моимъ отъѣздомъ. Коттеджъ этотъ называется Грасмиръ.