Кенелмъ могъ бы достичь Оксфорда въ ту же ночь, такъ какъ онъ ходилъ скоро и былъ неутомимый пѣшеходъ; но вскорѣ послѣ того какъ взошла луна онъ остановился и прилегъ отдохнуть подъ стогомъ свѣже-скошеннаго сѣна, не вдалекѣ отъ большой дороги.
Онъ не спалъ. Опершись задумчиво на локоть онъ сказалъ самому себѣ:
-- Давно уже я ничему не удивлялся. Я удивляюсь теперь; можетъ ли это быть любовь, дѣйствительная любовь, несомнѣнная любовь? Нѣтъ, это невозможно. Послѣднее существо въ мірѣ которое можно полюбить. Поразсудимъ объ этомъ, я самъ и мое Я. Прежде всего лицо! Что такое лицо? Въ нѣсколько лѣтъ самое красивое лицо можетъ сдѣлаться безобразнымъ. Возьмите Венеру Флорентійскую; одушевите ее; посмотрите на нее черезъ десять лѣтъ: шиньйонъ, передніе зубы (синіе или искусственно бѣлые), испорченный цвѣтъ лица, двойной подбородокъ,-- у всѣхъ этихъ полныхъ красавицъ вырастаетъ двойной подбородокъ. Лицо! Какой разумный человѣкъ, какой ученикъ Велби, реалиста, можетъ влюбиться въ лицо? Да еслибъ даже я и былъ такъ простъ, то вѣдь красивыя лица также обыкновенны какъ маргаритки. У Сесиліи Траверсъ черты лица правильнѣе, у Джесси Уайльзъ цвѣтъ лица лучше. Однакожь я въ нихъ не влюблялся, ни крошка. Мое Я, тебѣ нечего отвѣчать. Хорошо, въ такомъ случаѣ умъ? Есть о чемъ говорить въ самомъ дѣлѣ! Существо для котораго самое пріятное общество бабочки, которое говоритъ что бабочки души некрещеныхъ младенцевъ. Прекрасный матеріалъ для статьи въ Londoner о воспитаніи женщинъ. Что за дѣвушка для миссъ Гарреттъ и миссъ Эмиліи Фетфулъ! Отбросимъ умъ какъ мы отбросили лицо. Что же остается? Французскій идеалъ счастливаго супружества? одинаковость'происхожденія, состоянія, вкусовъ, привычекъ. Еще хуже. Отвѣчай по совѣсти, мое Я. не разбито ли ты на всѣхъ пунктахъ?
На это его Я отвѣчало притчею и сказало: -- О, безумецъ! Почему чувствовалъ ты такое неизъяснимое наслажденіе въ ея присутствіи? Почему когда разстался съ ней долгъ сдѣлался для тебя такъ важенъ? Для чего ты обращаешься ко мнѣ съ этими нелѣпыми педантскими вопросами при свѣтѣ луны, которая внезапно перестала быть для тебя астрономическимъ тѣломъ, и на вѣчныя времена отождествилась въ твоихъ сердечныхъ мечтахъ съ романами, и поэзіей, и первою любовью? Отчего, вмѣсто того чтобы глазѣть на это холодное свѣтило, не ускорилъ ты шаги свои къ пріютной гостиницѣ и доброму уживу въ Оксфордѣ? Кенелмъ, другъ мой, нельзя отрицать факта -- ты влюбленъ!
-- Пусть меня повѣсятъ если это правда, сказалъ другой въ дуализмѣ Кенелмова ума; вмѣстѣ съ тѣмъ онъ подложилъ вмѣсто подушки подъ голову ранецъ, отвернулся отъ луны, во заснуть все-таки не могъ. Лицо Лили носилось предъ его глазами; голосъ Лили продолжалъ звучать у него въ ушахъ.
Можетъ-быть ты попросишь меня теперь, читатель, разказать какова была Лили: темноволосая была она или русая, высокаго или низкаго роста? Этой тайны ты никогда не узнаешь отъ меня. Представь себѣ существо къ которому всего тебя, и умъ, и душу, и тѣло, веудержимо влечетъ какъ магнитную стрѣлку къ полюсу. Будь она высока или мала, темноволосая или русая, она такова что изо всѣхъ женщинъ вдругъ одна станетъ для тебя женщиной. Счастливъ ты, читатель, если тебѣ довелось слышать народную пѣсню Моя Царица спѣтую единственною особой которая можетъ пѣть ее съ выраженіемъ достойнымъ стиховъ поэтессы и музыки композитора, сестрою величайшей пѣвицы. Но если ты не слышалъ этихъ стиховъ въ такомъ пѣніи и съ такимъ акомпавиментомъ, все же эти слова знакомы тебѣ, или должны быть знакомы, если ты, какъ я увѣренъ, любитель истинной лирической поэзіи. Припомни же эти слова предположивъ что говорящій ихъ знаетъ что ему суждено полюбить ту кого онъ еще не видѣлъ:
Когда и откуда придешь ты -- не знаю,
Но страстной душою тебя ожидаю,
Тебя называю царицей своей.
Придешь ли въ красѣ золотистыхъ кудрей,
Иль блещутъ какъ смоль твои косы густыя;
Какъ небо свѣтлы ль твои глазки живые,
Горятъ, ли огнемъ изъ-подъ черныхъ бровей,--
Тѣ кудри, тѣ очи всѣхъ будутъ милѣй,
Тебя назову я царицей своей!
Покорна, горда ли царица моя,
Плѣнитъ ли улыбкою милой меня,
Про то я не знаю, о томъ не мечтаю,
Но знаю: она всѣхъ на свѣтѣ милѣй,
Ее назову я царицей своей!
Возможно ли чтобы жестокій божокъ, "который остритъ свои стрѣлы о камень человѣческаго сердца", улучилъ наконецъ минуту чтобъ отмстить за небреженіе его алтарей и презрѣніе его власти. Долженъ ли суровый странствующій рыцарь, герой этой повѣсти, вопреки Тремъ Рыбамъ своего очарованнаго щита, спустить наконецъ забрало, стать на колѣни и прошептать: "моя царица -- вотъ она!"