По-прежнему невозмутимый, какъ и подобаетъ ему, городской домь Дэдлоковъ обычнымъ образомъ выступаетъ на улицу громаднаго размѣра. Пудреныя головы отъ времени до времена виднѣются тамъ въ окнахъ передней, посматривая на праздный свѣтъ, который какъ новая пудра цѣлый день падаетъ съ неба; въ тѣхъ же самыхъ покояхъ абрикосовый цвѣтъ, чувствуя свое экзотическое происхожденіе и наскучивъ суровою погодой, которая бушуетъ за дверьми, льнетъ поближе къ камину. Распространяется слухъ, что миледи отправилась въ Линкольншэйръ, но что теперь ожидаютъ ея возвращенія.
Впрочемъ, молва, слишкомъ обремененная своими обязанностями, не хочетъ вмѣстѣ съ нею удалиться въ Линкольншэйръ. Она все продолжаетъ странствовать и болтать по городу. Она знаетъ, что несчастный, злополучный человѣкъ, сэръ Лэйстеръ, переноситъ тяжкую долю. Она выслушиваетъ, эта милая молва, всевозможныя возмутительныя вещи. Всему окрестному околодку на пять миль кругомъ она представляетъ поводъ быть въ веселомъ расположеніи духа. Не знать, что съ Дэдлоками случилось несчастіе, значитъ показать себя совершеннымъ невѣждою. Одинъ изъ заклинателей административнаго міра съ щеками абрикосоваго цвѣта и съ горломъ скелета уже заранѣе представляетъ себѣ всѣ главныя обстоятельства, которыя послѣдуютъ при разсмотрѣніи въ палатѣ перовъ просьбы сэра Лэйстера о разводѣ.
У ювелировъ Блэйза и Спаркля и продавцовъ шелковыхъ матеріи Шайна и Глосса это событіе есть и будетъ реторическимъ общимъ мѣстомъ, характеристикою современности и отличительною чертою нынѣшняго столѣтія. Покровительницы этихъ учрежденіи, хотя въ высшей степени скромныя и непроницаемыя для толпы, будучи здѣсь такъ же тщательно взвѣшены и вымѣрены, какъ и всякій другой предметъ въ торговомъ фондѣ, совершенно разгадываются со стороны господствующаго вкуса сидящимъ за конторкою господиномъ съ костлявыми руками. "Наша публика, мистеръ Джонсъ -- сказали Плэйзъ и Спаркль съ костлявыми руками -- наша публика, сэръ, ни что иное, какъ овцы, настоящія овцы. Куда тронутся двѣ или три посмѣлѣе, всѣ остальныя за ними же. Присмотрите хорошенько за тѣми двумя или тремя, мистеръ Джонсъ, и все стадо будетъ въ вашихъ рукахъ". Точно такимъ же образомъ Шайвъ и Глоссъ даютъ наставленіе своему Джонсу, гдѣ отыскивать фешенебельный народъ и какъ вводить то, что они, Шайвъ и Глоссъ, выбираютъ въ свои магазины, какъ вводить его въ моду. На тѣхъ же самыхъ незыблемыхъ началахъ, мистеръ Сладдери, кингопродавецъ, положительно утверждаетъ въ этотъ самый день: "Какъ же, сэръ, есть очень много вѣстей, касающихся леди Дэдлокъ, вѣстей, которыя въ большомъ ходу между моими высокостепенными знакомыми, сэръ. Мои знатные знакомые должны же вѣдь, какъ изволите убѣдиться, должны же говорить о чемъ-нибудь, сэръ; а стоитъ только избрать предметъ для одной или двухъ леди, которыхъ я могъ бы назвать, чтобы заставить толковать объ этомъ всевозможныхъ леди. То, что я долженъ бы былъ сдѣлать съ этими леди, въ случаѣ какой либо новости, которую бы вы предоставили мнѣ распространить между ними, онѣ приняли на себя сами, хорошо зная леди Дэдлокъ и завидуя ей, хотя можетъ быть, весьма умѣреннымъ и невиннымъ образомъ, сэръ. Вы убѣдитесь, сэръ, что эта матерія пріобрѣтаетъ большую популярность у нашихъ благородныхъ знакомыхъ. Если бы можно было обратить эту молву въ спекуляцію, она доставила бы большія деньги. И когда я говорю вамъ такимъ образомъ, вы, безъ сомнѣнія, вѣрите мнѣ, сэръ; потому что я сдѣлалъ своимъ постояннымъ занятіемъ изученіе своихъ благородныхъ знакомыхъ съ тѣмъ, чтобы мочь заводить ихъ какъ часы, сэръ".
Молва достигаетъ полнаго развитія въ столицѣ и ей не хочется отправиться въ Линкольншэйръ. Въ половинѣ шестого послѣ полудня, любимый часъ конногвардейцевъ, достопочтенный мистеръ Стэбльзъ дѣлаетъ новую замѣтку, которая уничтожаетъ всѣ прежнія остроты, служившія основаніемъ его знаменитости. Эта блестящая острота касается какихъ-то подробностей ухода за заводскими лошадьми и получаетъ чрезвычайный извѣстность въ обществѣ конскихъ охотниковъ.
На обѣдахъ и балахъ то же самое: на горизонтѣ, который миледи часто украшала своимъ присутствіемъ, посреди созвѣздій, которыя не далѣе какъ вчера она помрачала, своими достоинствами, она остается главнымъ предметомъ для разговоровъ. Что это? Кто это? Когда это? Гдѣ это? Какъ это? Объ ней разсуждаютъ и спорятъ самые близкіе изъ ея друзей и знакомыхъ, разсуждаютъ самымъ остроумнымъ образомъ, употребляя самыя новыя выраженія, самые новые пріемы, самую новую интонацію и сохраняя самое совершенное, великосвѣтское равнодушіе. Замѣчательная черта этой матерія состоитъ въ томъ, что ее находятъ до того заманчивою и неистощимою, что многія особы начинаютъ выѣзжать въ свѣтъ, тогда какъ прежде никуда не показывались. Это положительно извѣстно! Вильямъ Буффи приноситъ одну изъ подобныхъ новостей изъ дома, гдѣ онъ обѣдаетъ, въ палату, въ которой засѣдаетъ; тамъ вождь его партіи сообщаетъ ее любопытнымъ вмѣстѣ съ своею неистощимою табакеркою и собираетъ вокругъ себя такія густыя толпы жадныхъ слушателей, что предсѣдатель, который предварительно пропустилъ себѣ въ ухо эту новость подъ букли парика, кричитъ по три раза: "Прошу на мѣста!", кричитъ и не производятъ ни малѣйшаго дѣйствія.
Одною изъ странныхъ и замѣчательныхъ особенностей этой молвы, сдѣлавшейся общимъ занятіемъ для городского населенія, было то, что люди, только подходившіе къ окраинѣ круга благородныхъ знакомыхъ мистера Сладдери -- люди, которые ничего не знаютъ и ничего не знали о леди Дэдлокъ, считаютъ необходимымъ для поддержанія своей репутаціи утверждать, что этотъ слухъ также господствующій предметъ ихъ разговора, что его необходимо передавать во вторыя руки съ самыми модными замѣтками, самыми модными пріемами, съ самою модною интонаціею голоса, самымъ моднымъ изящнымъ и великосвѣтскимъ равнодушіемъ, передавать изъ вторыхъ рукъ, впрочемъ, со всѣми признаками новизны и оригинальности, въ болѣе скромные слои общества и менѣе лучезарнымъ звѣздамъ. Если между этими маленькими сплетниками случится литераторъ, художникъ или ученый, то какъ благородно съ его стороны просвѣщать меньшихъ братій своихъ помощью своей образцовой, даровитой и разнообразной дѣятельности и поддерживать ихъ колеблющіяся убѣжденія какъ будто на какихъ-то великолѣпныхъ костыляхъ!
Такъ протекаетъ зимній день. Сэръ Лэйстеръ, лежа въ постели, немного можетъ говорить, хотя съ трудомъ и невнятно. Ему предписано безмолвіе и отдохновеніе и данъ небольшой пріемъ усыпительнаго лекарства, чтобы заглушить его страданія, потому что его старинный врагъ поступаетъ съ нимъ очень жестоко. Сэръ Лэйстеръ вовсе не засыпаетъ, хотя иногда впадаетъ въ какое-то странное. чуткое забытье. Онъ приказалъ поднести свою кровать ближе къ окну, услыхавъ, что на дворѣ ненастье, и велѣлъ положить свою голову такимъ образомъ, чтобы видѣть падающій снѣгъ и изморозь. Онъ смотритъ, какъ они опускаются съ неба въ продолженіе всего зимняго дня. При малѣйшемъ звукѣ въ домѣ -- звукѣ, который тотчасъ же прекращается, рука его берется за карандашъ. Старая домоправительница, сидя возлѣ него и зная, что онъ намѣренъ написать. говоритъ шопотомъ:
-- Нѣтъ, онъ не возвратился еще, сэръ Лэйстеръ. Онъ отправился поздно ночью. Онъ еще очень недавно уѣхалъ.
Сэръ Лэйстеръ опускаетъ руку и слова принимается смотрѣть на снѣгъ и изморозь, пока они не начинаютъ падать въ глазахъ его, отъ слишкомъ сосредоточеннаго вниманія, такъ густо и часто, что онъ принужденъ на минуту закрыть глаза, утомившись наблюдать за постояннымъ круженіемъ снѣжныхъ хлопьевъ и ледяныхъ частицъ.
Онъ началъ смотрѣть на нихъ съ тѣхъ поръ, какъ только лишь разсвѣтало. День еще не истекъ, когда ему приходятъ въ голову, что пора приготовлять комнаты для миледи. Теперь очень холодно и сыро. Нужно хорошенько растопить камины. Нужно передать людямъ, чтобы ожидали ее. Не угодно ли вамъ самой наблюсти за всѣмъ этимъ?
Онъ пишетъ эти приказанія на аспидной доскѣ, и мистриссъ Ронсвелъ исполняетъ ихъ, скрѣпя сердце.
-- Я боюсь, Джорджъ,-- говоритъ старушка своему сыну, который ожидаетъ ее внизу, стараясь пользоваться ея сообществомъ, когда у нея бываютъ свободныя минуты:-- я боюсь, мой милый, что миледи никогда не заглянетъ въ этотъ домъ.
-- Это очень грустное предчувствіе, маменька!
-- Даже вовсе не покажется въ Чесни-Воулдъ, мой милый.
-- Это еще хуже. Но почему же, маменька?
-- Когда я видѣла миледи вчера, Джорджъ, то мнѣ казалось, что я слышу позади ея таинственные шаги, какіе раздаются обыкновенно на площадкѣ Замогильнаго Призрака.
-- Э, подите, подите! Вы пугаете себя старыми, пустыми розсказнями, маменька.
-- Вовсе нѣтъ, мой милый. Вовсе нѣтъ. Вотъ уже скоро шестьдесятъ лѣтъ, какъ я живу въ этомъ семействѣ, а между тѣмъ я прежде никогда не боялась ничего подобнаго. Но теперь все разрушается, мой милый; знаменитая старая фамилія Дэдлоковъ разрушается.
-- Надѣюсь, что нѣтъ, маменька.
-- Я очень благодарна судьбѣ, что я довольно долго жила здѣсь, чтобы раздѣлять съ сэромъ Лэйстеромъ его страданія и безпокойства; я знаю, что я не такъ еще стара и не такъ безполезна, чтобь онъ предпочелъ мнѣ кого нибудь въ настоящемъ случаѣ и въ теперешней моей должности. Но шаги на площадкѣ Замогильнаго Призрака доканаютъ совершенно миледи, Джорджъ; нѣсколько дней тому назадъ шаги эти слышались позади ея, теперь же они равняются съ нею и даже опережаютъ ее.
-- Все это такъ, милая маменька; но я скажу вамъ опять, что я противнаго мнѣнія.
-- Ахъ, я сама желала бы этого,-- отвѣчаетъ старика, качая головою и разводя руки:-- но если мои опасенія справедливы, и ему необходимо будетъ узнать объ этомъ кто скажетъ ему тогда всю правду!
-- Это ея комнаты?
-- Это комнаты миледи въ томъ самомъ видѣ, какъ она оставила ихъ.
-- Именно, теперь,-- говоритъ кавалеристъ, посматривая вокругъ себя и понижая голосъ:-- я начинаю понимать, какимъ образомъ вы усвоили себѣ вашъ взглядъ на вещи. Комнаты представляютъ всегда что-то страшное, когда онѣ, подобно этимъ, приготовлены для особы, которую вы привыкли видѣть здѣсь, но которая между тѣмъ въ отсутствіи по какой-то странной причинѣ; это хоть на кого навѣетъ непріятныя мысли.
И онъ почти правъ. Какъ обыкновенная разлука предзнаменуетъ намъ великую послѣднюю разлуку, такъ огромныя комнаты, лишенныя обычнаго присутствія извѣстной особы, грустно нашептываютъ намъ, что должно нѣкогда сдѣлаться съ вашею и моею комнатами. Покои миледи, оставленные ею, кажутся пустыми, мрачными и заброшенными; и во внутренней комнатѣ, гдѣ мистеръ Боккетъ въ минувшую ночь производилъ секретное изслѣдованіе, слѣды ей платьевъ и драгоцѣнныхъ вещей, даже зеркала, пріученные отражать эти платья и вещи, когда они составляли часть ея особы, являются теперь опустѣлыми, одинокими. Какъ ни мраченъ, какъ ни холоденъ зимній день, но въ этихъ опустѣлыхъ комнатахъ кажется еще мрачнѣе и холоднѣе, холоднѣе, чѣмъ въ иной лачугѣ, которая вовсе не умѣетъ спорить съ погодой; и хотя слуги растопляютъ огни за рѣшетками каминовъ и ставятъ стулья и кушетки позади стеклянныхъ экрановъ, которые пропускаютъ потоки красноватаго свѣта въ самые отдаленные углы, въ комнатѣ все-таки царствуетъ густой сумракъ, который никакой свѣтъ не въ состояніи разогнать.
Старая домоправительница и сынъ ея остаются тутъ, пока всѣ приготовленія оканчиваются, потомъ она возвращается наверхъ. Все это время Волюмнія заступаетъ мѣсто мистриссъ Ронсвелъ, хотя жемчужныя ожерелья и банки съ румянами, предназначенныя восхищать Батъ, не имѣютъ для страдальца почти никакихъ прелестей при настоящихъ обстоятельствахъ. Волюмнія, о которой не предполагали, чтобы она знала въ чемъ дѣло (и которая дѣйствительно не была посвящена въ его тайны), считала своимъ непремѣннымъ долгомъ предлагать приличныя обстоятельствамъ замѣчанія; затѣмъ она замѣняла ихъ попечительнымъ выглаживаніемъ бѣлья, осторожнымъ и хлопотливымъ хожденіемъ взадъ и впередъ на ципочкахъ, бдительнымъ взираніемъ на глаза своего родственника и тихимъ, грустнымъ шопотомъ къ самой себѣ: "онъ уснулъ". Въ опроверженіе этого излишняго замѣчанія сэръ Лэйстеръ не безъ досады, впрочемъ, писалъ на доскѣ: "Я не сплю".
Пододвинувъ затѣмъ стулъ къ кровати и занявъ мѣсто возлѣ почтенной и чопорной домоправительницы, Волюмнія сидитъ въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ стола и чувствительно вздыхаетъ. Сэръ Лэйстеръ наблюдаетъ за снѣгомъ и изморозью и слушаетъ, не раздаются ли шаги человѣка, возвращенія котораго онъ дожидается. Въ ушахъ его престарѣлой прислужницы, которая похожа въ эту минуту на фигуру, выступившую изъ рамы старинной картины съ тѣмъ, чтобы звать послѣдняго изъ Дэдлоковъ на тотъ свѣтъ, молчаніе прерывается эхомъ ея же собственныхъ словъ: "Кто же скажетъ ему правду!" Онъ прошелъ въ это утро черезъ руки слути, чтобы сдѣлаться по возможности благовиднѣе, и попеченія эти оправдались успѣхомъ, въ той мѣрѣ въ какой дозволяли оостоятельства. Онъ поддерживается подпорками, его сѣдые волосы причесаны обычнымъ манеромъ, бѣлье его приведено въ безукоризненную снѣжную бѣлизну, и онъ завернутъ теперь въ такой же бѣлый халать. Лорнетъ и часы лежатъ у него подъ рукою. Необходимо, не столько можетъ быть для его собственнаго достоинства, сколько для ея спокойствія, чтобы онъ казался какъ можно менѣо взволнованнымъ и походилъ на самого себя. Женщины не преминутъ болтать, и Волюмнія, хотя и принадлежитъ къ фамиліи Дэдлоковъ, не сдѣлаетъ въ этомъ случаѣ исключенія. Онъ держитъ ее при себѣ, безъ всякаго сомнѣнія, для того, чтобы предупредить ея разговоры въ другомъ мѣстѣ. Онъ чувствуетъ себя очень худо; но онъ противостоитъ теперь страданіямъ душевнымъ и тѣлеснымъ съ замѣчательнымъ мужествомъ.
Прекрасная Волюмнія, будучи одною изъ тѣхъ вѣтреницъ, которыя не могутъ долго сохранятъ молчаніе, не подвергаясь неминуемой опасности испытать вліяніе скуки, скоро возвѣщаетъ о приближеніи этого чудовища продолжительнымъ и непрерывнымъ зѣваньемъ. Находя невозможнымъ преодолѣть это желаніе зѣвать другимъ какимъ нибудь способомъ, кромѣ разговора, она говорить мистриссъ Ронсвелъ много комплиментовъ насчетъ еи сына; она объявляетъ, что онъ рѣшительно одинъ изъ привлекательнѣйшихъ юношей, какихъ ей когда либо случалось видать, такой же воинственный по наружности, какъ незабвенный для нея лейбъ-гвардеецъ, избранникъ ея сердца, который былъ убитъ при Ватерлоо.
Сэръ Лэйстеръ выслушиваетъ этотъ отзывъ съ такимъ удивленіемъ и приходить отъ него въ такое замѣшательство, что мистриссь Ронсвелъ находитъ нужнымъ объясниться.
-- Миссъ Дэдлокъ говоритъ не о старшемъ моемъ сынѣ, сэръ Лэйстеръ, а о младшемъ. Я снова отыскала его. Онъ воротился домой.
Сэръ Лэйстеръ прерываетъ молчаніе пронзительнымъ крикомъ.
-- Джорджъ? Вашъ сынъ Джорджъ воротился домой, мистриссъ Ронсвелъ?!
Старая домоправительница отираетъ себѣ глаза.
-- Благодареніе Богу. Да, сэръ Лэйстеръ.
Неужели это обрѣтеніе человѣка потеряннаго, это возвращеніе человѣка, давнымъ давно погибшаго для родительскаго дома, представляется ему, какъ сильное подтвержденіе его надеждъ? Неужели онъ думаетъ: "Не успѣю ли и я, при помощи, которую имѣю, возвратить ее? Она скрылась неизвѣстно куда нѣсколько часовъ тому назадъ, между тѣмъ какъ онъ пропадалъ многіе и многіе годы?"
Напрасно стали, бы убѣждать его теперь; онъ рѣшился говорить и говорить. Онъ произноситъ густую массу звуковъ, довольно ясныхъ, впрочемъ, чтобы можно было понять его.
-- Почему вы не сказали мнѣ объ этомъ, мистриссъ Ронсвелъ?
-- Это случилось только вчера, сэръ Лэйстеръ, и я думала, что вы не довольно еще оправились для того, чтобы говорить вамъ о подобныхъ вещахъ.
При этомъ легкомысленная Волюмнія вспоминаетъ съ легкимъ визгомъ, что никто еще не зналъ, сынъ ли онъ мистриссъ Ронсвелъ, и что мистриссъ Ронсвелъ вовсе не намѣрена была говорить кому либо объ этомъ. Но мистриссъ Ронсвелъ возражаетъ противъ этого съ такимъ жаромъ, который заставляетъ лифъ ея значительно подниматься, что она, конечно, объявила бы объ этомъ сэру Лэйстеру, лишь только ему сдѣлалось бы легче.
-- Гдѣ вашъ сынъ Джорджъ, мистриссъ Ронсвелъ?-- спрашиваетъ сэръ Лэйстеръ.
Мистриссъ Ронсвелъ, немного встревоженная подобнымъ невниманіемъ къ совѣтамъ доктора, отвѣчаетъ, что въ Лондонѣ.
-- Въ Лондонѣ?
Мистриссъ Гонсвелъ принуждена признаться, что онъ въ этомъ же домѣ.
-- Позовите его ко мнѣ въ комнату. Позовите его теперь же.
Старушкѣ не остается ничего дѣлать кромѣ какъ идти за сыномъ. Сэръ Лэйстеръ съ свойственнымъ ему самообладаніемъ, нѣсколько поправляется на своемъ креслѣ, чтобы принять молодого человѣка. Когда онъ совершаетъ это, онъ снова смотритъ въ окно на падающій снѣгъ и изморозь, и снова прислушивается къ отдаленному шуму шаговъ. Большіе вороха соломы набросаны по улицѣ, чтобъ заглушить неосторожный стукъ; они стелются до самой двери, поворачивающейся на тяжелыхъ петляхъ.
Онъ возлежитъ такимъ образомъ, повидимому, забывъ о новомъ предметѣ своего удивленія, когда домоправительница возвращается въ сопровожденіи сына-кавалериста.
Мистеръ Джорджъ тихонько подходитъ къ кровати, кланяется, выставляетъ впередъ грудь и стоитъ съ раскраснѣвшимся лицомъ, стыдясь самого себя отъ всего сердца.
-- Праведное небо! это дѣйствительно Джорджъ Ронсвелъ!-- восклицаетъ сэръ Лэйстеръ.-- Помните ли вы меня, Джорджъ?
Кавалеристъ долженъ былъ прежде взглянуть на него и отдѣлять постепенно одинъ звукъ его рѣчи отъ другого, прежде чѣмъ онъ понялъ, что говорятъ ему; но исполнивъ это и поддерживаемый своею матерью, онъ отвѣчаетъ:
-- У меня была бы слишкомъ дурная память, сэръ Лэйстеръ, если бы я не помнилъ васъ.
-- Когда я смотрю на васъ, Джорджъ Ронсвелъ,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ съ принужденіемъ:-- мнѣ приходитъ въ голову мальчикъ, жившій въ Чесни-Воулдѣ... я хорошо помню... очень хорошо.
Онъ смотритъ на кавалериста, пока слезы не начинаютъ падать у него изъ глазъ; потомъ онъ снова обращаетъ вниманіе на снѣгъ и изморозь.
-- Извините меня, сэръ Лэйстеръ,-- говоритъ кавалеристъ:-- но не позволите ли вы мнѣ употребить въ дѣло свои руки, чтобы приподнять васъ. Вамъ будетъ ловче, сэръ Лэйстеръ, если вы допустите меня поправить вамъ изголовье.
-- Если вамъ угодно, Джорджъ Ронсвелъ... если вы будете талъ добры...
Кавалеристъ беретъ его на руки, какъ ребенка, легонько поднимаетъ его и поворачиваетъ лицомъ прямѣе къ окну.
-- Благодарю васъ. У васъ услужливость и любезность вашей матушки,-- отвѣчаетъ сэръ Лэйстеръ:-- и при этомъ ваша собственная сила. Благодарю васъ.
Онъ дѣлаетъ ему рукою знакъ, чтобы онъ не уходилъ. Джорджъ спокойно стоитъ у изголовья, дожидаясь, что его что-нибудь спросятъ.
-- Для чего вы хотѣли скрываться?
Сэру Лэйстеру нужно нѣкоторое время, чтобы произнести эту фразу.
-- Мнѣ, право, нечѣмъ похвалиться и гордиться, сэръ Лэйстеръ, и я надѣялся... то есть я надѣялся бы, сэръ Лэйстеръ, если бы вы не были нездоровы, что, вѣроятно, недолго продолжится, получить соизволеніе ваше, чтобы мнѣ вообще оставаться въ неизвѣстности. Это потребуетъ объясненій, которыя не очень трудно угадать заранѣе; но теперь они кажутся не. вполнѣ умѣстными и не представляются мнѣ самому довольно уважительными. Хотя мнѣнія измѣняются смотря по различію предметовъ, но, я думаю, всѣ согласятся въ томъ, сэръ Лэйстеръ, что мнѣ нечѣмъ похвастаться.
-- Вы были солдатомъ,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ:-- и честнымъ солдатомъ.
Джорджъ дѣлаетъ воинственный поклонъ.
-- Сколько нужно, сэръ Лэйстеръ, я исполнялъ свой долгъ по правиламъ дисциплины -- вотъ все, что могу я сказать въ свою пользу.
-- Вы находите меня,-- говоритъ сэръ Лэйстеръ, котораго глаза значительно увлекаются къ кавалеристу:-- вы находите меня въ весьма нехорошемъ положеніи, Джорджъ Ронсвелъ?
-- Мнѣ очень больно слышать это и убѣждаться въ томъ, сэръ Лэйстеръ.
-- Я увѣренъ, что вы говорите правду. Но нѣтъ. Въ придачу къ моему прежнему недугу, я испыталъ внезапный и жестокій ударъ. Это было что-то умерщвляющее (онъ старается опустить одну руку съ кресла), что-то такое, что уничтожало всѣ способности, мѣшало разсудокъ (онъ дотрогивается себѣ до губъ).
Джорджъ, со взоромъ, исполненнымъ довѣрія и сочувствія, дѣлаетъ еще поклонъ. Давно минувшія времена, когда оба они были молодыми людьми (кавалеристъ, конечно, значительно юнѣйшимъ) и смотрѣли, бывало, другъ на друга въ Чесни-Воулдѣ, приходятъ теперь обоимъ на память и утѣшаютъ ихъ.
Сэръ Лэйстеръ, съ видимымъ намѣреніемъ сказать что-то прежде, чѣмъ онъ снова впадетъ въ упорное молчаніе, старается подняться на своемъ изголовьи и придерживаться за столбы кровати. Джорджъ, наблюдающій за всѣми движеніями его, снова беретъ его на руки и укладываетъ его по его желанію.
-- Благодарю васъ, Джорджъ. Вы моя правая рука. Вы часто носились, бывало, съ моими ружьями въ Чесни-Воулдѣ, Джорджъ. Теперь вы мнѣ, въ этихъ странныхъ обстоятельствахъ, какъ-будто свой, совершенно свой.
Джорджъ положилъ было болѣе здоровую руку сэра Лэйстера къ себѣ на плечо въ то время, какъ поднималъ его; теперь сэръ Лэйстеръ медленно снимаетъ эту руку, произнося послѣднія слова.
-- Я готовъ былъ прибавить,-- продолжаетъ сэръ Лэйстеръ:-- я готовъ былъ прибавить, относительно перенесеннаго мною удара, что онъ, къ несчастью, постигъ меня въ одно время съ маленькимъ недоразумѣніемъ, возникшимъ между миледи и мною. Я не хочу этимъ сказать, чтобы у насъ была размолвка, потому что подобной размолвки не было, но возникло недоразумѣніе касательно нѣкоторыхъ обстоятельствъ, важныхъ исключительно лишь для насъ, что и лишаетъ меня на нѣкоторое время сообщества миледи. Она нашла необходимымъ предпринять путешествіе; вѣрно, скоро возвратится. Волюмнія, что, внятно я говорю? Слова не совсѣмъ-то слушаются меня, когда приходится произносить ихъ.
Волюмнія понимаетъ его совершенно; и въ самомъ дѣлѣ, онъ объясняется съ несравненно большею полнотою и отчетливостью, чѣмъ можно было бы подумать минуту тому назадъ. Усиліе, которое онъ употребляетъ для этого, отражается въ безпокойномъ и болѣзненномъ выраженіи его лица. Только сила воля и твердая рѣшимость позволяютъ ему преодолѣть недугъ.
-- Такимъ образомъ, Волюмнія, я хочу сказать въ вашемъ присутствіи и въ присутствіи моей старинной домоправительницы и подруги, мистриссъ Роневелъ, которой преданность и вѣрность не подвержены никакому сомнѣнію, въ присутствіи ея сына, Джорджа, который возвращается въ домъ моихъ предковъ въ Чесни-Воулдѣ, какъ фамильное воспоминаніе моей юности, что въ случаѣ, если я уже не оправлюсь, въ случаѣ, если я потеряю способность говорить и писать, хотя я надѣюсь все-таки на лучшую участь...
Старая домоправительница тихонько рыдаетъ; Волюмнія находится въ сильномъ волненіи съ яркимъ румянцемъ на щекахъ; кавалеристъ, сложивъ руки и склонивъ голову, слушаетъ съ большимъ вниманіемъ.
-- Такимъ образомъ, я желаю объяснить намъ и призвать при этомъ всѣхъ васъ въ свидѣтели, начиная вами, Волюмнія, объявить вамъ торжественно, что остаюсь въ прежнихъ неизмѣнныхъ отношеніяхъ съ леди Дэдлокъ, что я не нахожу никакой причины пожаловаться на нее. Что я всегда сохранялъ къ ней самую горячую привязанность и теперь сохраняю ее въ той же степени. Скажите это ей и всякому другому. Если вы передадите это кому бы то ни было въ болѣе слабыхъ выраженіяхъ, то вы будете виноваты передо мною въ преднамѣренномъ предательствѣ.
Волюмнія, трепеща, произноситъ увѣренія, что она будетъ повторять слова эти съ буквальною точностью.
-- Миледи занимаетъ слишкомъ завидное положеніе, она слишкомъ прекрасна собою, слишкомъ преисполнена отличными качествами; она слишкомъ возвышается во многихъ отношеніяхъ передъ людьми, которыми окружена, для того, чтобы не имѣть враговъ и порицателей; я говорю это съ полнымъ убѣжденіемъ. Да будетъ же извѣстно всѣмъ и каждому, какъ извѣстно теперь вамъ, что будучи въ здравомъ умѣ и совершенной памяти, я не отвергаю ни одного изъ распоряженій, сдѣланныхъ въ ея пользу. Я не сокращаю ничего отъ того, что прежде предназначилъ ей. Я остаюсь въ прежнихъ отношеніяхъ съ нею, и я не отмѣняю, имѣя, впрочемъ, полную къ тому возможность, какъ видите, если бы хотѣлъ того, не отмѣняю ни одного дѣйствія, направленнаго къ ея пользѣ и благополучію.
Подобный офиціальный потокъ словъ, во всякое другое время, какъ это часто случалось, показался бы напыщеннымъ и театральнымъ: но теперь онъ отличается серьезнымъ характеромъ и проникнутъ неподдѣльнымъ чувствомъ. Благородная важность сэра Лэйстера, его вѣрность, его рыцарская готовность защитить жену отъ нареканій, его великодушное забвеніе собственнаго горя и собственнаго достоинства для ея блага заслуживаютъ похвалы и носятъ на себѣ печать мужества и правоты.
Измученный отъ напряженныхъ усилій говорить, онъ лежитъ, прислонивъ голову къ спинкѣ кровати, и закрываетъ глаза; это продолжается не болѣе минуты; тутъ онъ снова начинаетъ наблюдать за погодою и прислушиваться къ замирающимъ звукамъ. Оказывая сэру Лэйстеру много маленькихъ услугъ, которыя тотъ принимаетъ съ особенною благосклонностью, кавалеристъ скоро дѣлается ему необходимымъ. На этотъ счетъ ничего не было сказано, но дѣло объяснилось само собою. Кавалеристъ отступаетъ на шагъ или на два назадъ, чтобы не стоять передъ глазами у сэра Лэйстера, и занимаетъ позицію нѣсколько позади стула своей матери.
День начинаетъ теперь склоняться къ вечеру. Туманъ и изморозь, въ которые снѣгъ разрѣшился окончательно, становятся гуще и мрачнѣе, и пламя камина живѣе и живѣе разыгрывается по стѣнамъ и мебели комнаты. Мракъ увеличивается, яркій газъ зажигается на улицахъ; но за то и упрямые масляные фонари, которые еще удерживаютъ мѣстами свое господство, нося въ себѣ замершіе или растаявшіе начатки жизни, кажется, задыхаются, какъ будто въ послѣднія минуты существованія, точно рыбы, случайно выпрыгнувшія изъ воды. Люди, которые, катались по соломѣ и хватались за замокъ, съ цѣлью "освѣдомиться о здоровьѣ", начинаютъ возвращаться домой, начинаютъ одѣваться, обѣдать, разсуждать о своемъ дорогомъ пріятелѣ на всевозможные новые манеры, о которыхъ мы уже упомянули.
Теперь cэpy Лэйстеру становится хуже, онъ не находитъ себѣ покоя, чувствуетъ вездѣ неловкость и сильно страдаетъ. Волюмнія зажигаетъ свѣчку (по свойственной ей способности дѣлать все некстати), но ее просятъ снова загасить ее, потому что еще недовольно темно. Между тѣмъ, въ самомъ дѣлѣ, уже темно, такъ темно, какъ будетъ темно въ продолженіе всей ночи. Отъ времени до времени Волюмнія дѣлаетъ попытки снова зажечь свѣчу. Нѣтъ. Гасите ее поскорѣе. Теперь еще недовольно темно. Старая домоправительница первая понимаетъ, что онъ старается поддержать въ себѣ убѣжденіе, что сще не очень поздно.
-- Милый сэръ Лэйстеръ, мой почтенный господинъ, говоритъ она едва слышнымъ шопотомъ:-- я должна, для вашего же блага и исполняя свою обязанность, позволить себѣ смѣлость замѣтить вамъ и просить васъ, чтобы вы не лежали здѣсь въ темнотѣ одни, въ постоянномъ ожиданіи и волоча такимъ образомъ и безъ того длинное время. Позвольте мнѣ опустить занавѣски, зажечь свѣчи и все привести около васъ въ порядокъ. Часы на церковной башнѣ будутъ тогда бить точно также, сэръ Лэйстеръ, и ночь пройдетъ точно также скоро. Миледи возвратится, возвратится въ свое время, ни раньше, ни позднѣе.
-- Я знаю это, мистриссь Ронсвелъ, но я слабъ, а онъ уѣхалъ такъ давно.
-- Не очень еще давно, сэръ Лэйстеръ. Нѣтъ еще и сутокъ.
-- Но это очень долгій срокъ. О, очень долгій срокъ!
Онъ произноситъ это со стономъ, который терзаетъ ея сердце
Она знаетъ, что теперь не время принести къ нему огня: она думаетъ, что слезы его слишкомъ священны, чтобы ихъ видѣть постороннимъ, даже ей. Потому она сидитъ все въ темнотѣ, не произнося ни слова, потомъ начинаетъ потихоньку прохаживаться, мѣшаетъ огонь въ каминѣ или подходитъ къ тусклому окну и смотритъ чрезъ его стекла. Наконецъ, онъ говоритъ ей снова, преодолѣвая свою немощь:
-- Вы, въ самомъ дѣлѣ, правы, мистриссъ Ронсвелъ: нельзя не сознаться въ томъ, теперь уже поздно, а они не возвращаются. Хуже не будетъ. Освѣтите комнату!
Когда комната освѣщается и видъ въ окно становится для него закрытымъ, ему остается только слушать и прислушиваться.
Но они убѣждаются, что какъ ни унылъ, какъ ни болѣзненъ сэръ Лэйстеръ, но онъ свѣтлѣетъ душою, когда слышитъ предложеніе посмотрѣть на камины въ ея комнатахъ и увѣриться, что все приготовлено къ ея пріему. Какъ ни ничтожны, какъ ни мало состоятельны подобныя утѣшенія, все-таки намеки на пріѣздъ миледи пробуждаютъ въ немъ заснувшую надежду. Наступаетъ полночь и вмѣстѣ съ нею какой-то грустный промежутокъ пустоты и мертвенности. Мало каретъ проѣзжаетъ по улицамъ, и нѣтъ другихъ запоздавшихъ звуковъ по сосѣдству; только какой-нибудь смертный, напившійся до такого настроенія, что начинаетъ кочевать по холодному поясу столицы, тащится, ворча и ревя вдоль мостовой. Въ эту зимнюю ночь все такъ тихо, что прислушиваться къ этому упорному молчанію точно то же, что смотрѣть въ густую непроницаемую темноту. Если какой-нибудь отдаленный звукъ раздается въ эту минуту, то онъ проходитъ по мрачному пространству, какъ блѣдный потокъ свѣта, и потомъ все становится еще молчаливѣе, еще мрачнѣе, еще мертвеннѣе.
Вся корпорація слугъ отсылается спать (они идутъ не безъ удовольствія, потому что минувшую ночь провели на ногахъ) и только мистриссъ Ронсвелъ и Джорджъ, остаются на стражѣ въ комнатѣ сэра Лэйстера. Пока ночь медленно подвигается, или, скорѣе, пока она останавливается, какъ-будто между двумя и тремя часами, они видятъ, въ какой мѣрѣ нетерпѣливо желаетъ сэръ Лэйстеръ освѣдомиться о погодѣ, теперь, когда онъ не можетъ непосредственно наблюдать за нею. Потому Джорджъ, регулярно обходя комнаты дозоромъ каждые полчаса, распространяетъ свои марши до парадной двери, заглядываетъ за эту дверь и, возвращаясь, приноситъ, по возможности благопріятное извѣстіе о самой ужасной изъ ночей: изморозь все еще опускается съ неба, и каменные тротуары покрыты снѣжною грязью, достигающею до лодыжки пѣшехода. Волюмнія въ своей комнатѣ, находящейся въ уровнѣ съ одною изъ отдаленныхъ площадокъ лѣстницы, на второмъ поворотѣ ея, гдѣ исчезаетъ уже всякая рѣзьба и позолота, въ комнатѣ, какую, обыкновенно, гостепріимные родственники предоставляютъ своимъ кузинамъ, съ страшнымъ и уродливымъ, точно недоношенное дитя, портретомъ сэра Лэйстера, портретомъ, изгнаннымъ изъ парадныхъ аппартаментовъ за свои уродства и преступную неблаговидность, хотя во время оно онъ украшалъ при какомъ-то торжественномъ случаѣ цѣлый дворъ, будучи поставленъ на возвышеніи и обвитъ вѣтвями, которыя теперь, высохнувъ, кажутся образчиками допотопнаго чая,-- Волюмнія въ этой комнатѣ испытываетъ всѣ степени страха и тревоги. Не послѣднее и не самое незначительное, можетъ быть, мѣсто занимаетъ въ этомъ дѣлѣ вопросъ о томъ, что постигнетъ ея маленькій доходъ, въ случаѣ, если, какъ она выражается, "что-нибудь приключится" сэру Лэйстеру. Вообще что-то такого въ этомъ родѣ, что-то касающееся обстоятельства, которое ожидаетъ всякаго самаго совершеннаго, добросовѣстнаго и безукоризненнаго баронета въ цѣломъ бѣломъ свѣтѣ. Слѣдствіемъ этихъ тревогъ и волненіи оказывается то, что Волюмнія не можетъ лечь спать въ своей комнатѣ или сѣсть тамъ у камина; но должна идти, повязавъ свою прекрасную голову великолѣпною шалью и драпировавъ свои изящныя формы въ широкій пеньюаръ, идти странствовать по дому, подобно привидѣнію. Преимущественно она стремится въ тѣ комнаты, роскошныя и натопленныя, которыя приготовлены для особы, медлящей своимъ возвращеніемъ. Такъ какъ уединеніе при подобной обстановкѣ не можетъ показаться особенно заманчивымъ, то Волюмнія имѣетъ при себѣ служанку, которая, бывъ нарочно стащена для того съ постели и отличаясь при этомъ холодностью чувствъ, сонливостью и вообще недостатками обиженной дѣвушки, которую обстоятельства заставляютъ служить кузинѣ, тогда какъ она дала себѣ прежде честное слово не расточать своихъ попеченій особѣ, получающей менѣе десяти тысячъ фунтовъ дохода, не носитъ на лицѣ своемь особенно отраднаго выраженія. Періодическіе визиты кавалериста въ эти комнаты, когда онъ обходитъ ихъ дозоромъ, могутъ служить залогомъ защиты и покровительства въ случаѣ нужды для госпожи и ея служанки, и потому дѣлаетъ ихъ въ эти томительные часы ночи очень привѣтливыми въ отношеніи къ воину.
Когда послышатся шаги его, онѣ обѣ дѣлаютъ въ своемъ туалетѣ нѣкоторыя маленькія приготовленія для пріема его; все же остальное время дли прогулокь своихъ посвящаютъ легкой дремотѣ и отчасти не лишеннымъ горечи и досады разговорамъ, напримѣръ, по вопросу о томъ, упала-ли бы или не упала миссъ Дэдлокъ, положившая ноги на рѣшетку камина, упала-ли бы она въ огонь или нѣтъ, если бы ея добрый геній -- служанка не спасла ея (къ крайнему, впрочемъ, своему удовольствію)?
-- Какъ теперь чувствуетъ себя сэръ Лэйстеръ, мистеръ Джорджъ?-- спрашиваетъ Волюмнія, поправляя свою чалму.
-- Да что, сэръ Лэйстеръ все въ томъ же положеніи, миссъ. Онъ очень тихъ и слабъ, и иногда немножко заговаривается
-- Онъ спрашивалъ про меня? произноситъ Волюмнія нѣжнымъ тономъ.
-- Нѣтъ, кажется, не могу сказать, чтобы спрашивалъ, миссъ, по крайней мѣрѣ, я не слыхалъ, миссъ.
-- Это въ самомъ дѣлѣ очень грустное время, мистеръ Джорджъ.
-- Дѣйствительно, миссъ. Не лучше ли бы было лечь вамъ въ постель?
-- Вамъ гораздо бы лучше лечь въ постель, миссъ Дэдлокъ,-- подтверждаетъ служанка рѣзкимъ и рѣшительнымъ тономъ.
-- Нѣтъ! Нѣтъ!
Очень можетъ случиться, что ее спросятъ, очень можетъ случиться, что она понадобится именно подъ впечатлѣніемъ мгновенія. Она никогда не простила бы себѣ, "если бы что-нибудь случилось" въ то время, какъ ея не будетъ на избранномъ постѣ. Она соглашается вступить въ разсмотрѣніе вопроса, возбужденнаго ея служанкой, вопроса о томъ, почему избранный постъ именно приходится въ этомъ мѣстѣ, а не въ ея комнатѣ (которая, надобно замѣтить, ближе къ покою сэра Лэйстера); но потомъ неожиданно и довольно непослѣдовательно объявляетъ, что она останется на этой позиціи. Волюмнія вслѣдъ за тѣмъ поставляетъ въ числѣ своихъ заслугъ, что она "не сомкнула ни единаго глаза", словно у нея было тридцать глазъ, хотя и это заключеніе ея трудно согласить съ тѣмъ обстоятельствомъ, что она не могла держать свои глаза открытыми сряду болѣе пяти минутъ.
Но когда наступаютъ четыре часа, а темнота и безмолвіе между тѣмъ продолжаются, постоянство Волюмніи начинаетъ колебаться, или, лучше сказать, оно еще болѣе усиливается; она убѣждается теперь, что долгъ ея быть готовою къ завтрашнему дню, когда, можетъ быть, отъ нея потребуютъ самой разнообразной дѣятельности, что въ самомъ дѣлѣ, несмотря на бдительность, съ ксторою она старается сохранить свой настоящій постъ, отъ нея, можетъ быть, ожидаютъ, какъ подвига самоотверженія, что она оставитъ этотъ постъ. Потому, когда кавалеристъ снова появляется и произноситъ: "Не лучше ли бы вамъ лечь въ постель, миссъ?" и когда горничная протестуетъ болѣе убѣдительнымъ противъ прежняго голосомъ: "Вамъ гораздо-бы лучше лечь въ постель, миссъ Дэдлокъ!" она тихонько привстаетъ и говоритъ слабымъ и покорнымъ голосомъ:
-- Дѣлайте со мною все, что считаете за лучшее!
Мистеръ Джорджъ, безъ сомнѣнія, считаетъ за лучшее, взявъ ее подъ руку, проводитъ до двери ея апнартамента, а горничная безъ сомнѣнія, думаетъ, что лучше всего броситься теперь въ постель, безъ дальнѣйшихъ церемоній. Какъ бы то ни было, намѣренія эти приводятся въ исполненіе; и теперь кавалеристъ, обходя дозоромъ, остается единственнымъ охранителемъ и соглядатаемъ дома.
Не замѣтно, чтобы погода улучшалась. Съ крыльца, съ карнизовъ, съ парапетовъ, съ каждой колонны, подоконниковъ и выступовъ каплетъ растаявшій снѣгъ. Онъ прячется, какъ будто ища себѣ защиты, въ пазы большой двери, подъ дверь, въ углы рамъ, во всякую щель и трещинку и тамъ изнываетъ и уничтожается. Онъ все еще падаетъ, падаетъ на крыши, падаетъ на полъ галлереи и проникаетъ даже сквозь помостъ ея:-- капъ, капъ, капъ -- падаетъ съ регулярностью шаговъ привидѣнія, на каменный полъ дома.
Кавалеристъ, въ которомъ воспоминаніе былого пробуждаются подъ вліяніемъ уединеннаго величія громаднаго дома, такъ какъ Чесни-Воулдъ никогда не былъ для него чужимъ, входитъ вверхъ по лѣстницамъ и отправляется по главнымъ комнатамъ, держа свѣчку отъ себя на разстояніи руки. Размышляя о своей прекрасной судьбѣ въ теченіе послѣднихъ, недѣль, о своемъ дѣтствѣ, проведенномъ въ деревнѣ, и о другихъ періодахъ жизни, такъ странно сведенныхъ вмѣстѣ чрезъ обширный промежутокъ, размышляя объ убитомъ человѣкѣ, котораго образъ живо напечатлѣлся въ душѣ его, размышляя о леди, которая оставила эти комнаты, но признаки недавняго присутствія которой виднѣются на каждомъ шагу, размышляя о хозяинѣ дома, который теперь на верху, онъ смотритъ то туда, то сюда и воображаетъ, какъ бы онъ увидалъ теперь что-то такое, къ чему подойти, на что положить руку, съ тѣмъ, чтобы доказать, что это игра воображенія, въ состояніи только человѣкъ особенно отважный. Но все пусто; пустота какъ и мракъ царствуютъ вверху и внизу, пока кавалеристъ снова поднимается по большой лѣстницѣ; пустота томительная, какъ безмолвіе.
-- Все уже приготовлено, Джорджъ Ронсвелъ?
-- Все готово и въ порядкѣ, сэръ Лэйстеръ.
-- Ни малѣйшей вѣсточки?
Кавалеристъ качаетъ головою.
-- Нѣтъ ли письма, о которомъ, можетъ быть, забыли доложитъ?
Но онъ самъ увѣренъ, что подобная надежда не можетъ осуществиться, потому опускаетъ голову, не ожидая отвѣта.
Принаровившись къ нему, какъ онъ самъ признавался въ томъ за нѣсколько часовъ, Джорджъ Ронсвелъ приводитъ его къ болѣе удобныя положенія, въ теченіе длиннаго промежутка безмолвной зимней ночи; понявъ совершенно самыя завѣтныя изъ его желаній, онъ гаситъ свѣчку и поднимаетъ шторы при первомъ проблескѣ дня. День приходитъ, какъ призракъ. Онъ холоденъ, безцвѣтенъ, не обозначается опредѣлительно; онъ предпосылаетъ себѣ потокъ зловѣщаго свѣта, какъ будто взывая безпрестанно:
"Посмотрите, что я несу вамъ, вамъ, которые дожидаетесь съ такимъ нетерпѣніемъ и забываете о снѣ!"