I

Я гуляю обыкновенно ночью. Лѣтомъ я, чуть-свѣтъ, выхожу изъ дому и по цѣлымъ днямъ, а иногда даже и по недѣлямъ, брожу за городомъ, по полямъ, по проселочнымъ дорогамъ. Зимою же я никогда не начинаю своихъ прогулокъ — по улицамъ Лондона — раньше сумерекъ, хотя я очень люблю дневной свѣтъ и, какъ и всякое живое существо, ощущаю радость и благодать, которую солнце, при своемъ появленіи, разливаетъ по всей землѣ.

Эти ночныя прогулки вошли у меня въ привычку. Онѣ представляютъ для меня нѣкоторыя удобства: во-первыхъ, темнота скрываетъ отъ людскихъ глазъ мои физическіе недостатки, затѣмъ ночью несравненно легче и свободнѣе наблюдать уличную жизнь и характеръ людей. По-моему, гораздо интереснѣе схватить выраженіе иного лица, когда оно изъ темноты внезапно попадаетъ въ яркую полосу свѣта, падающаго или отъ ночного фонаря, или отъ освѣщеннаго окна въ магазинѣ, чѣмъ видѣть то же самое лицо среди бѣлаго дня. По крайней мѣрѣ, въ виду тѣхъ цѣлей, какія я преслѣдую, я предпочитаю первый способъ наблюденія; да и, къ тому же, дневной свѣтъ безжалостно разрушаетъ всякія иллюзіи, часто въ ту самую минуту, когда вамъ кажется, что вотъ-вотъ ваши мечты осуществятся.

Боже, что за движеніе, какая жизнь кипитъ вездѣ!

Просто уму непостижимо, какъ могутъ люди, которымъ приходится жить на узкихъ улицахъ, выносить весь этотъ шумъ, всю эту трескотню. Отъ ежедневнаго, безостановочнаго шмыганья взадъ и впередъ тысячей ногъ, камень на мостовой поистерся и отполировался. Подумайте, какую муку долженъ терпѣть больной въ такой мѣстности, какъ, напримѣръ, Сентъ-Мартинъ-Кортъ.

Онъ изнемогаетъ отъ болѣзни, отъ физическихъ страданій, и въ то же время, волей-неволей, точно по заказу, прислушивается къ безпрерывной ходьбѣ подъ его окномъ. Его привычное ухо почти безошибочно различаетъ поступь дѣльца отъ поступи праздношатающагося; тяжелые шаги несчастнаго паріи бродяги отъ легкой стремительной походки жуира. Вотъ бѣжитъ ребенокъ, а вотъ идетъ взрослый человѣкъ; навстрѣчу ему плетется нищій въ истоптанныхъ калошахъ, а нищаго обгоняетъ франтъ въ изящныхъ башмачкахъ. Больной все это слышитъ и нѣтъ ему спасенія отъ этой неугомонной суетни, отъ этого вѣчно бушующаго живого потока, преслѣдующаго его даже во снѣ, и лежитъ онъ, безпомощный, на своей постели, словно Господь приговорилъ его быть погребеннымъ на шумномъ кладбищѣ и не терять сознанія, не успокоиться во вѣки вѣковъ.

A что дѣлается на мостахъ, по крайней мѣрѣ на тѣхъ, гдѣ не взимаютъ пошлины за проѣздъ. Подъ вечеръ всѣ останавливаются у перилъ: одни — чтобъ поглазѣть на рѣку и помѣчтать хоть бы, напримѣръ, о томъ, куда несутся эти воды: какъ эти зеленые берега все расширяются и расширяются и, наконецъ, потокъ сливается съ моремъ; другіе — чтобъ передохнуть немного отъ тяжелой ноши и позавидовать тѣмъ счастливцамъ, которые цѣлый день курятъ да грѣются на солнышкѣ, лежа на брезентѣ въ неуклюжихъ, неповоротливыхъ баржахъ. Останавливаются и иного сорта люди: сѣрые, обездоленные, гонимые судьбой. Тѣ, глядя на воду, не задаются никакими свѣтлыми мыслями, а лишь вспоминаютъ, что гдѣ-то, отъ кого-то слышали, или читали, будто стоитъ только свѣситься черезъ перила, и всѣмъ мученіямъ конецъ, и нѣтъ будто бы болѣе легкой и быстрой кончины.

Интересно посмотрѣть на Ковенть-Гарденскій[1] рынокъ въ весеннюю или лѣтнюю пору, когда съ наступленіемъ дня, чудный ароматъ цвѣтовъ, разлитый въ воздухѣ, заглушаетъ даже вредныя испаренія, всю ночь носившіяся надъ этимъ притономъ разгула. Этотъ опьяняющій запахъ съ ума сводитъ отъ радости дрозда, что заливается вонъ тамъ, въ клѣткѣ, съ вечера вывѣшенной за окно чердачка. Бѣдная пташка! Одна-одинешенька! Нѣтъ у нея пернатыхъ сосѣдокъ, кромѣ тѣхъ, что лежатъ внизу, на дорожкѣ, опустивъ крылышки и еще трепещутъ отъ недавняго прикосновенія пылающей руки пьянаго покупателя, или задыхаются, лежа въ кучѣ, другъ на дружкѣ. Но вотъ черезъ минуту ихъ сбрызнутъ водой и освѣжатъ, чтобы показать товаръ лицомъ болѣе трезвой публикѣ, и при видѣ этихъ птичекъ, расправляющихъ свои перышки, проходящіе старички-писцы, отправляющіеся на службу, невольно вспоминаютъ о поляхъ и лѣсныхъ тропинкахъ.

Но довольно объ этомъ. Я распространился о моихъ прогулкахъ лишь потому, что во время одной изъ нихъ со мной случилось происшествіе, которое я и собираюсь разсказать читателю. Пустъ это маленькое отступленіе послужитъ какъ бы предисловіемъ къ моему разсказу.

Въ одну изъ такихъ-то ночей, когда я бродилъ по улицамъ Сити, размышляя о разныхъ разностяхъ и, по обыкновенію, двигался медленно, шагъ за шагомъ, я вдругъ услышалъ, близехонько около себя, нѣжный дѣтскій голосокъ, поразившій меня своей мелодичностью. Меня о чемъ-то спрашивали, но о чемъ именно — я въ первую минуту не могъ разобрать. Я повернулъ голову и увидѣлъ, чуть не у самаго моего локтя, прехорошенькую маленькую дѣвочку. Она повторила свой вопросъ: какъ пройти ей туда-то и назвала мнѣ отдаленнѣйшую улицу совсѣмъ въ другомъ концѣ города.

— Это очень далеко отсюда, дитя мое, отвѣтилъ я.

— Знаю, сударь, что далеко, робко подтвердила она, — Сегодня я еще засвѣтло вышла изъ дому.

— Какъ! ты одна пришла сюда? изумился я.

— Да, сударь, одна. Я вовсе не трусиха; вотъ только теперь мнѣ немного страшно, потому что я сбилась съ дороги.

— A почему ты, милая, обратилась именно ко мнѣ? Развѣ я не могъ бы тебя обмануть, показать не ту дорогу?

— О, нѣтъ, сударь, вы этого не сдѣлаете, вы сами такой старенькій и такъ тихо ходите.

Не могу вамъ сказать, какъ меня тронули ея слова. Она вся дрожала, и на глазахъ у нея были слезы, когда она заглянула мнѣ въ лицо.

— Ну, такъ пойдемъ, дитя мое, я тебя провожу.

Она безъ малѣйшаго колебанія подала мнѣ руку, какъ будто съ колыбели знала меня. Мы пустились съ ней въ путь, и если бы вы видѣли, съ какой заботливостью она старалась приноравливать свои шаги къ моимъ, вы подумали бы, что не я ея проводникъ и покровитель, а она ведетъ куда-то меня, старика, и оберегаетъ отъ всякихъ случайностей. Я замѣтилъ, что она повременамъ вскидывала на меня глаза, какъ бы желая удостовѣриться, не обманываю ли я ее, и послѣ каждаго такого взгляда — глазки у нея были живые и проницательные — она становилась довѣрчивѣе и смѣлѣе.

Признаюсь, и я, съ своей стороны, съ любопытствомъ осматривалъ дѣвочку: она была такъ миніатюрна, что казалась еще моложе, чѣмъ была на самомъ дѣлѣ. По ея чистенькому, хорошо сшитому, хотя и скромному, платьицу видно было, что она не изъ бѣдной семьи.

— Кто тебя послалъ такъ далеко? спросилъ я ее.

— Тотъ, кто очень меня любитъ, сударь.

— A что ты тутъ дѣлала?

— Этого я вамъ сказать не могу, отвѣчала она рѣшительно.

Было что-то особенное въ ея отвѣтѣ и я просто недоумѣвалъ, какое могли ей дать порученіе и почему она такъ осторожно отвѣчаетъ. Она какъ будто угадала мою мысль и поспѣшила прибавить, что она ничего дурного тутъ не дѣлала, но не можетъ разсказать мнѣ всего, потому что это тайна, большая тайна, которой она и сама не знаетъ.

Слова ея дышали такой искренностью, что я ни на минуту не усомнился въ томъ, что она говорила правду. Чѣмъ дальше мы шли, тѣмъ развязнѣе и веселѣе она становилась, однако ни разу не упомянула о своемъ домѣ, а только замѣтила, что мы шли по другой дорогѣ, и интересовалась знать, короче ли она той, по которой она шла изъ дому.

Какъ я ни старался, я не могъ объяснить себѣ этой загадки, но, конечно, у меня не хватило бы духу воспользоваться наивностью дѣвочки и ея признательностью ко мнѣ, чтобы выпытать у нея тайну, которую она такъ тщательно скрывала. Я люблю дѣтей и дорожу ихъ расположеніемъ, и ни въ какомъ случаѣ не рѣшился бы обмануть довѣріе дѣвочки ради удовлетворенія моего любопытства.

Но все же я не видѣлъ причины, почему бы мнѣ не взглянуть на того, кто не побоялся послать ребенка такъ далеко и въ такое позднее время; а для того, чтобы дѣвочка, почуявъ знакомыя мѣста, не побѣжала скоренько домой и не разстроила моего плана, я старался вести ее самымъ дальнимъ путемъ, по глухимъ улицамъ и переулкамъ. Моя хитрость вполнѣ удалась, маленькая незнакомка только тогда поняла, что мы приближаемся къ ея дому, когда мы вошли въ улицу, гдѣ она жила, и надо было видѣть, съ какимъ восторгомъ она захлопала въ ладоши и побѣжала впередъ. Пробѣжавъ нѣсколько десятковъ шаговъ, она остановилась у какого-то дома, поджидая меня, и постучалась въ дверь, когда я уже былъ у крыльца.

Верхняя, стеклянная часть двери не была ничѣмъ завѣшена. Въ первую минуту я не обратилъ на это вниманія, такъ какъ въ домѣ было совершенно темно и тихо, да и мнѣ было не до того: я желалъ только, чтобы намъ поскорѣе отворили дверь. Дѣвочка постучала еще раза два или три. Наконецъ послышался шорохъ за дверью, а вмѣстѣ съ тѣмъ показался и свѣтъ: кто-то, медленнымъ шагомъ, приближался къ намъ со свѣчой въ рукахъ и я могъ на свободѣ разсмотрѣть и комнату, и старика, съ трудомъ пробиравшагося между разбросанными по полу вещами.

Старикъ былъ маленькаго роста, съ длинными сѣдыми волосами. Достаточно было одного взгляда, чтобы замѣтить нѣкоторое сходство между нимъ и моей молоденькой спутницей; тѣ же свѣтлые голубые глаза, та же маленькая фигура; но на этомъ сходство и оканчивалось. Все лицо старика было изборождено морщинами и носило слѣды удручавшихъ его заботъ.

Комната служила складомъ для старинныхъ вещей. Такіе склады еще попадаются въ разныхъ уголкахъ Лондона, гдѣ эти запыленныя сокровища ревниво оберегаются отъ взоровъ людскихъ. У стѣнъ, словно привидѣнія, стояли рыцарскія кольчуги; на полу валялось разное оружіе, поржавѣвшее отъ времени; на полкахъ и столахъ были разбросаны бездѣлушки изъ разнаго дерева, вывезенныя изъ старыхъ монастырей; безобразныя китайскія фигурки изъ желѣза, дерева и слоновой кости; въ углу торчали куски обоевъ самыхъ причудливыхъ узоровъ; тутъ же стояла разная мебель, точно также отличавшаяся причудливымъ фасономъ, и все это, какъ нельзя болѣе, гармонировало съ наружностью стараго хозяина, съ его озабоченнымъ, блуждающимъ взоромъ. Глядя на него, такъ и представлялось, что вотъ онъ, собственной особой, ощупью, пробирается въ полуразрушенную церковь или гробницу, въ покинутый развалившійся замокъ и собственными руками выноситъ оттуда награбленныя сокровища.

Онъ отворилъ дверь и посмотрѣлъ на меня съ нѣкоторымъ удивленіемъ, но еще больше изумился, когда увидѣлъ дѣвочку около меня.

— Здравствуй, дѣдушка!

Она бросилась къ старику и въ нѣсколькихъ словахъ разсказала ему о нашей встрѣчѣ.

— Да хранить тебя Господь, дитятко мое, промолвилъ старикъ, гладя ее по головкѣ. — Какъ же это ты могла сбиться съ дороги? Господи, что бы со мной сталось, если бы ты пропала, Нелли?

— Не безпокойтесь, дѣдушка, ужъ я какъ нибудь добралась бы до васъ, бойко проговорила она.

Старикъ поцѣловалъ ее и попросилъ меня войти въ комнату. Онъ заперъ за нами дверь на ключъ и, со свѣчой въ рукахъ, провелъ насъ черезъ знакомый уже мнѣ складъ рѣдкостей въ заднюю комнату, изъ которой дверь была открыта въ крошечную спальню. Въ спальнѣ стояла такая маленькая, нарядная кроватка, что она годилась бы даже для феи. Въ эту-то горенку дѣвочка и скрылась, оставивъ меня наединѣ со старикомъ.

— Вы, должно быть, очень устали, сударь, и я, право, не знаю, какъ мнѣ благодарить васъ, сказалъ онъ, предлагая мнѣ сѣсть около камина.

— Я сочту себя вполнѣ удовлетвореннымъ, если вы впередъ будете больше заботиться о своей внучкѣ.

— Больше заботиться о моей внучкѣ, о моей дорогой НеллиІ Что вы говорите! пронзительно вскричалъ старикъ. — Да развѣ можно любить ребенка больше, чѣмъ я люблю Нелли?

Онъ былъ, очевидно, пораженъ моими словами. Меня даже смутило озабоченное выраженіе его лица: теперь оно было полно глубокой мысли, что такъ плохо вязалось съ его старческимъ, дряхлымъ видомъ, и я долженъ былъ сознаться, что я ошибся въ своемъ предположеніи, принявъ сначала старика за сумасшедшаго или идіота.

— Мнѣ кажется, что вы недостаточно обращаете вниманія… началъ было я.

— Не обращаю вниманія! рѣзко перебилъ меня старикъ. — Не обращаю вниманія на мою маленькую дѣвочку! О, какъ вы ошибаетесь, сударь! Моя милая, моя дорогая Нелли!

Этотъ крикъ любви, вырвавшійся изъ самой глубины души стараго продавца рѣдкостей, былъ краснорѣчивѣе всякихъ словъ и увѣреній. Я ожидалъ, не скажетъ ли онъ еще чего нибудь, но онъ только покачалъ раза два головой и уставился на огонь, опираясь подбородкомъ на руку.

Во время этой паузы, дверь горенки отворилась, и дѣвочка скорехонько вошла въ комнату и стала накрывать столъ для ужина. Каштановые волосы ея были распущены, щечки горѣли; видно было, что она изо всѣхъ силъ торопилась вернуться къ намъ. Пока она возилась у стола, я слѣдилъ за ней глазами; старикъ внимательно смотрѣлъ на меня. Меня удивило, что дѣвочка все дѣлала сама; казалось, кромѣ насъ троихъ, въ домѣ не было ни души, и я высказалъ мое удивленіе старику, воспользовавшись первымъ удобнымъ случаемъ, когда она за чѣмъ-то вышла изъ комнаты. На это онъ отвѣтилъ мнѣ, что его маленькая внучка лучше и заботливѣе самой опытной хозяйки, и что на нее можно вполнѣ положиться.

— Я всегда съ сожалѣніемъ смотрю на дѣтей, которыхъ слишкомъ рано посвящаютъ во всѣ заботы и мелочи жизни, промолвилъ я, возмущенный его эгоизмомъ. Заставляя ихъ раздѣлять наши горести въ то время, когда они еще не могутъ принимать участія въ нашихъ радостяхъ, мы преждевременно развиваемъ въ нихъ недовѣрчивость къ людямъ и убиваемъ ихъ дѣтскую простоту и наивность.

— Съ ней этого не случится, возразилъ старикъ, глядя на меня въ упоръ. — У нея слишкомъ глубокая натура. Да и что вы хотите: намъ, бѣднякамъ, даже и дѣтскія удовольствія не по карману.

— Извините, пожалуйста, что я такъ откровенно съ вами говорю, но, мнѣ кажется, вы не такъ бѣдны, чтобы…

— Позвольте, сударь, объяснить вамъ: она не дочь моя, а внучка: дочь моей дочери. Мать ея не имѣла никакихъ средствъ, и я не въ состояніи хоть что нибудь откладывать на черный день, не смотря на то, что живу, какъ видите, не роскошно. Но скоро, прибавилъ онъ шопотомъ, наклонившись ко мнѣ и дотрогиваясь до меня рукой, — скоро она будетъ богатой и знатной. Не осуждайте меня за то, что она ведетъ у меня хозяйство. Вы сами видите, съ какимъ удовольствіемъ она это дѣлаетъ, и я несказанно огорчилъ бы ее, если бы взялъ кого нибудь въ услуженіе; если бы кому нибудь другому позволилъ ухаживать за собой и исполнять ту работу, которая подъ силу ея маленькимъ ручкамъ. A вы говорите, что я недостаточно обращаю на нее вниманія! вдругъ закричалъ онъ жалобнымъ голосомъ. — Видитъ Богъ, что этотъ ребенокъ все для меня въ жизни и, однако, Онъ не благословляетъ моихъ трудовъ: ни въ чемъ, рѣшительно ни въ чемъ, я не вижу удачи.

Въ эту минуту дѣвочка вошла въ комнату, и нашъ разговоръ прекратился.

Не успѣли мы сѣсть зa столъ, какъ послышался стукъ въ выходную дверь.

— Это, вѣроятно, Китъ, сказала Нелли, заливаясь веселымъ дѣтскимъ смѣхомъ: отъ этого смѣха даже у меня на душѣ стало свѣтло.

— Экая проказница, шалунья! Она вѣчно потѣшается надъ бѣднымъ Китомъ, любовно молвилъ старикъ, играя ея локонами.

Нелли разсмѣялась пуще прежняго, а я невольно улыбнулся. Старикъ взялъ свѣчку, пошелъ отворить дверь и возвратился къ намъ въ сопровожденіи неуклюжаго, краснощекаго, курносаго парня, у котораго ротъ былъ чуть не до ушей, а волосы стояли копной надъ головой. Выраженіе лица его было до того комично, что я едва удержался отъ смѣха, когда взглянулъ на него. При видѣ незнакомаго человѣка онъ остановился у притолки, не рѣшаясь войти; переминался съ ноги на ногу, вертя въ рукахъ изношенную круглую шляпу, на которой не осталось и слѣда отъ полей, и какъ-то странно, искоса поглядывалъ на насъ. Я въ ту же минуту почувствовалъ расположеніе къ этому мальчику, служившему забавой для Нелли и развлекавшему ее въ этомъ мрачномъ домѣ, который казался совсѣмъ непригоднымъ для такого живого, милаго ребенка.

— Что, Китъ, небось, далеко было идти? спросилъ старикъ.

— Ничего, конецъ добрый.

— Скоро нашелъ домъ?

— Не очень скоро; долгонько пришлось его искать.

— Должно быть, ты очень проголодался?

— Да, порядкомъ-таки ѣсть хочется, хозяинъ.

У Кита была какая-то особенная манера говорить: онъ непремѣнно становился къ вамъ бокомъ и кивалъ головой черезъ плечо, какъ будто безъ этого движенія ему трудно было справиться съ своимъ голосомъ. Мнѣ кажется, что онъ всякаго разсмѣшилъ бы своей уморительной физіономіей и жестами. Дѣвочка же просто заливалась отъ смѣха, глядя на него; и что всего забавнѣе, онъ самъ былъ очень доволенъ тѣмъ, что возбуждалъ общее веселье: сначала онъ старался казаться серьезнымъ, но не выдержалъ и громко расхохотался, да такъ и оставался нѣсколько минутъ съ открытымъ ртомъ и прищуренными глазами.

Старикъ снова задумался и уже не обращалъ вниманія на то, что дѣлалось вокругъ него. Я замѣтилъ, что, когда дѣвочка переставала смѣяться, на глазахъ у нея появлялись слезы: въ нихъ сказывалась и тревога, пережитая ею въ эту ночь, и радость при видѣ своего потѣшнаго любимца. A Китъ, между тѣмъ, нахохотавшись до слезъ, удалился въ уголокъ. Онъ взялъ съ собой огромный ломоть хлѣба съ мясомъ и кружку пива и съ жадностью принялся за ѣду.

— Ахъ, Боже мой! молвилъ старикъ, оборачиваясь въ мою сторону и какъ бы продолжая начатый разговоръ. — Вы сами не знаете, что говорите. Ужъ я ли не берегу ее!

— Не придавайте, пожалуйста, такого значенія моимъ словамъ, я сказалъ ихъ сгоряча, успокоивалъ я его.

— Нѣтъ, нѣтъ, вы ошибаетесь, задумчиво говорилъ старикъ. — Нелли, поди сюда, дитя мое.

Дѣвочка тотчасъ же встала съ своего мѣста, подошла къ дѣду и обвила его шею руками.

— Скажи по правдѣ, Нелли, люблю я тебя или нѣтъ?

Дѣвочка отвѣчала удвоенными ласками и поникла головой на его грудь.

— О чѣмъ же ты плачешь, дорогая моя? Дѣдъ еще крѣпче прижалъ ее къ своему сердцу и взглянулъ на меня. — Ты знаешь, что я тебя люблю… тебя огорчилъ мой вопросъ. Ну, ладно, ладно. Скажи же, родная, что я горячо тебя люблю.

— Да, это правда, вы меня любите! вскричала дѣвочка съ увлеченіемъ. — Вотъ и Китъ знаетъ, какъ вы меня любите.

Китъ еще не управился съ ужиномъ, хотя ѣлъ огромными кусками, съ ловкостью настоящаго фокусника засовывая чуть не всю вилку въ ротъ. Услышавъ, что Нелли обратилась къ нему, онъ бросилъ ѣду и гаркнулъ во все горло:

— Только сумасшедшій можетъ говорить, что онъ васъ не любить, — и затѣмъ еще съ большимъ усердіемъ сталъ набивать ротъ хлѣбомъ.

— Теперь у нея ничего нѣтъ, снова заговорилъ старикъ, трепля дѣвочку по щекѣ,- но, повторяю вамъ, скоро она разбогатѣетъ. Я долго ждалъ этого времени, но оно скоро настанетъ. Другіе всю жизнь ничего не дѣлаютъ, только сорятъ деньгами, да безобразничаютъ, и все-таки добиваются своего; добьюсь и я: будетъ и на нашей улицѣ праздникъ! Только когда-то это будетъ?

— Я, дѣдушка, и теперь совершенно счастлива, промолвила Нелли.

— Ладно, ладно, перебилъ ее старикъ, — Ты въ этомъ ничего не понимаешь, дитятко. Да какъ тебѣ и знать-то все! — Да, да, придетъ время, бормоталъ онъ про себя, — я увѣренъ, что оно придетъ, и будетъ тѣмъ пріятнѣе, что такъ долго заставило себя ждать.

Онъ глубоко вздохнулъ, снова задумался, все еще держа внучку на колѣняхъ, но ко всему остальному казался безучастнымъ. Было около полуночи. Я всталъ, чтобы проститься съ хозяевами. Старикъ встрепенулся.

— Прошу васъ, сударь, подождать одну минуту, остановилъ онъ меня. — Китъ, дружище, уже полночь, а ты все еще здѣсь. Ступай скорѣй домой, ступай домой, а завтра приходи раненько: работы будетъ по-горло. Простись съ нимъ, Нелли, и пускай онъ идетъ съ Богомъ!

— Прощай, Китъ, сказала дѣвочка и глаза у нея сверкнули, а личико освѣтилось веселой, доброй улыбкой.

— Покойной ночи, миссъ.

— Поблагодари-ка вотъ этого господина. Если бы не онъ, я бы нынче потерялъ мою дѣвочку, училъ его старикъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, хозяинъ; этому не бывать, возразилъ Китъ.

— Что ты говоришь! закричалъ на него старикъ.

— A то, что я вездѣ бы ее нашелъ, хозяинъ. Голову даю наотрѣзъ, что я прежде всѣхъ нашелъ бы ее, куда бы она ни дѣлась, ха, ха, ха!

Громко захохотавъ, онъ попятился къ дверямъ и мгновенно исчезъ.

— Можетъ быть вамъ кажется, что я недостаточно цѣню вашу услугу, началъ старикъ въ то время, когда Нелли убирала со стола.

— Вѣрьте, сударь, и я, и моя внучка — а ея признательность цѣннѣе моей — глубоко вамъ благодарны. Мнѣ было бы очень больно, если бы вы составили обо мнѣ дурное мнѣніе и думали, что я не забочусь о ней.

— Я никакъ не могу этого думать послѣ всего, что я здѣсь видѣлъ. Но мнѣ хотѣлось бы сдѣлать вамъ еще одинъ вопросъ.

— О чемъ это, сударь? встревожился старикъ.

— Неужели у этой умненькой, хорошенькой дѣвочки нѣтъ никого, кромѣ васъ, съ кѣмъ бы она могла бесѣдовать, дѣлить горе и радость?

— Нѣтъ, да ей никого и не нужно, отвѣчалъ онъ, съ безпокойствомъ вглядываясь въ мое лицо.

— Я убѣжденъ, что вы желаете ей добра, но неужели вамъ не приходило въ голову, что для ея воспитанія, — въ особенности въ этомъ возрастѣ,- требуется нѣчто иное; что вы не въ состояніи будете исполнить какъ слѣдуетъ, обязанность, принятую вами относительно нея. Я такой же старикъ, какъ и вы, и говорю вамъ это потому, что люблю молодость — въ эти годы живутъ надеждой на будущее, вся жизнь впереди и не могу скрыть отъ васъ, что на мой взглядъ, эта обстановка вовсе не пригодна для вашей милой внучки.

— Конечно, сударь, я не имѣю права обижаться вашими словами, возразилъ старикъ послѣ минутнаго молчанія. — Это правда; скорѣе я похожъ на ребенка, за которымъ надо ухаживать, чѣмъ она. Но могу васъ завѣрить, что и днемъ и ночью, здоровъ ли я или боленъ, я о ней только и думаю. Если бы вы знали, какъ безгранично я ее люблю, вы смотрѣли бы на меня иными глазами. Да, мнѣ живется не легко, но я все готовъ перенести ради той великой цѣли, къ которой стремлюсь всѣми помыслами моей души.

Желая прекратить разговоръ, повидимому, волновавшій старика, я отправился за своимъ пальто. Каково же было мое удивленіе, когда я увидѣлъ, что Нелли держитъ въ рукахъ пальто, шляпу и палку.

— Это, милая, не мое пальто, замѣтилъ я ей.

— Нѣтъ, не ваше, а дѣдушкино, спокойно отвѣтила она.

— Да развѣ онъ сегодня уйдетъ изъ дома?

— Уйдетъ.

И она улыбнулась.

— A ты же куда дѣнешься, моя милочка?

— Я останусь дома, какъ и всегда.

Я съ изумленіемъ посмотрѣлъ сначала на старика, который какъ будто и не слышалъ нашего разговора и возился съ своимъ пальто, а потомъ на этого милаго, нѣжнаго ребенка, и мнѣ жутко стало при мысли, что она остается на всю ночь одна въ этомъ пустомъ, мрачномъ домѣ.

A она даже не замѣтила, какъ я былъ удивленъ ея отвѣтомъ, и весело помогала дѣдушкѣ одѣться, а потомъ взяла свѣчу, чтобы намъ посвѣтить. Такъ какъ я все не рѣшался уходить, она остановилась у двери, поджидая насъ и попрежнему улыбаясь. Я видѣлъ по глазамъ старика, что онъ отлично понимаетъ, почему я медлю, но онъ только поклонился мнѣ, молча пропустилъ впередъ и я, волей-неволей, долженъ былъ уйти. Нелли поставила свѣчу на полъ и, пожелавъ мнѣ доброй ночи, приподнялась на цыпочки и поцѣловала меня, потомъ бросилась цѣловать дѣда; онъ горячо обнялъ ее и благословилъ.

— Спи спокойно, дитя мое, говорилъ онъ ей тихимъ голосомъ. — Да хранятъ тебя ангелы небесные. Не забудь, дитятко, помолиться Богу.

— Не забуду, дѣдушка; мнѣ такъ легко на душѣ, когда я помолюсь, отвѣчала она.

— Такъ и должно быть, сказалъ старикъ. — Да благословитъ тебя Господь, моя милая! Я вернусь рано утромъ.

— Вамъ не придется меня ожидать, дѣдушка. Какъ бы крѣпко я ни спала, я всегда слышу вашъ звонокъ.

Дѣвочка отворила намъ дверь — я видѣлъ, какъ Китъ, уходя, заложилъ ее ставнемъ — и еще разъ простилась съ нами такимъ нѣжнымъ мелодичнымъ голоскомъ, что онъ долго потомъ звучалъ у меня въ ушахъ. Старикъ постоялъ немного, какъ бы прислушиваясь, хорошо ли Нелли заперла дверь и заложила засовъ, а затѣмъ медленно поплелся впередъ. Дойдя до угла, онъ какъ-то сконфуженно пожелалъ мнѣ доброй ночи, простился со мной, на томъ-де основаніи, что намъ надо идти въ разныя стороны, и пошелъ скоро, скоро. Я надивиться не могъ, откуда у него взялась такая прыть. Нѣсколько разъ онъ оборачивался назадъ, какъ бы желая убѣдиться, что я не слѣжу за нимъ, и вскорѣ, благодаря темнотѣ, совершенно скрылся изъ моихъ глазъ.

Я простоялъ нѣсколько минутъ на одномъ мѣстѣ, не зная что дѣлать: оставаться тутъ было не для чего и уходить почему-то не хотѣлось. Самъ того не замѣчая, я опять очутился передъ Лавкой Древностей, нѣсколько разъ прошелся мимо нея, постоялъ у двери, но ровно ничего не услышалъ и не увидѣлъ: въ домѣ было темно и тихо, какъ въ могилѣ.

Тѣмъ не менѣе я продолжалъ прохаживаться по улицѣ: я не могъ оторваться отъ этихъ мѣстъ. Мнѣ все мерещились какіе-то ужасы; мнѣ казалось, что если я уйду, съ ней непремѣнно случится какое-нибудь несчастіе: или домъ загорится, или нападутъ разбойники. Чу! гдѣ-то застучала дверь, или прихлопнулось окно, и я снова передъ домомъ антикварія, перехожу улицу и осматриваю его со всѣхъ сторонъ, чтобы убѣдиться, что тамъ по прежнему и темно, и безмолвно.

На этой отдаленной, безлюдной улицѣ рѣдко попадались прохожіе: два-три запоздалые театрала, спѣшившіе домой, да какой нибудь горемыка-пьяница, изъ-за котораго я долженъ былъ переходить на противоположный тротуаръ, — вотъ и все. Но и это оживленіе скоро стихло. На башнѣ пробилъ часъ, а я все еще шагалъ взадъ и впередъ, увѣряя себя, что сейчасъ уйду, и все-таки продолжая ходить подъ тѣмъ или другимъ предлогомъ.

Чѣмъ болѣе я думалъ о старикѣ, чѣмъ болѣе мысленно вглядывался въ его странную физіономію и припоминалъ его загадочныя слова, тѣмъ запутаннѣе мнѣ казалась вся эта исторія. Меня томило какое-то предчувствіе, что эти отлучки не къ добру. Вѣдь старикъ былъ тутъ же, когда дѣвочка, невзначай, проговорилась о нихъ въ моемъ присутствіи; онъ видѣлъ, какъ я былъ изумленъ и, однако, не нашелъ нужнымъ объяснить мнѣ эту странную тайну. A его блуждающій, безпокойный взглядъ, задумчивость, въ которую онъ повременамъ впадалъ, — все это только усиливало мои подозрѣнія. При всей своей горячей привязанности къ ребенку, онъ могъ заниматься какимъ нибудь предосудительнымъ, даже позорнымъ дѣломъ: одно не исключало другого. Да и самая привязанность эта была какая-то странная, непонятная. Какъ могъ онъ, любя дѣвочку, оставлять ее совершенно одну. Однако, не смотря на то, что я склоненъ былъ видѣть въ немъ все дурное, я ни на минуту не усумнился въ его глубокой привязанности къ дѣвочкѣ: такъ ласково онъ обращался съ ней, такъ нѣжно, любовно звучалъ его голосъ, когда онъ произносилъ ея имя.

«Я буду дома, какъ и всегда», безпрестанно раздавались у меня въ ушахъ слова Нелли. Куда-жъ, однако, онъ уходилъ по ночамъ, да еще каждую ночь? Воображеніе мое разыгралось: мнѣ припомнились самые страшные разсказы, когда-либо ходившіе по городу о темныхъ, таинственныхъ преступленіяхъ, по цѣлымъ годамъ ускользавшихъ отъ правосудія, но я не могъ остановиться ни на одномъ, которое показалось бы мнѣ возможнымъ въ данномъ случаѣ, и еще болѣе запутывался въ моихъ предположеніяхъ.

Занятый этими размышленіями, я и не замѣтилъ, какъ промаршировалъ еще битыхъ два часа, но наконецъ пошелъ довольно сильный дождь. Измученный отъ усталости, я поневолѣ долженъ былъ взять перваго попавшагося извозчика и отправился домой. Въ комнатахъ моихъ было, по обыкновенію, и тепло, и свѣтло; въ каминѣ весело трещалъ огонекъ: вся эта уютная домашняя обстановка, сразу охватившая меня, пріятно подѣйствовала на мои нервы и нѣсколько успокоила ихъ. Но въ продолженіе всей ночи, и во снѣ, и на яву, голова моя была занята однѣми и тѣми же мыслями, въ воображеніи носились все тѣ же картины… мрачная лавка, рыцарскіе доспѣхи, словно привидѣнія стоявшіе вокругъ стѣнъ, безобразныя фигурки, скалившія на всѣхъ зубы, заржавленное желѣзо, полусгнившее дерево, и посреди всего этого хлама, покрытаго пылью, прелестная дѣвочка, улыбающаяся во снѣ въ своей волшебной кроваткѣ.