Мистрисъ Альфредъ Ламль, говоря холоднымъ языкомъ свѣта, быстро скрѣпляла свое знакомство съ миссъ Подснапъ. Говоря же теплымъ языкомъ мистрисъ Ламль, она и ея милая Джорджіана скоро слились воедино сердцемъ, умомъ и душою.
Каждый разъ, Какъ только Джорджіана ухитрялась хоть на часокъ освободиться изъ подъ ига подснаповщины,-- каждый разъ, когда она успѣвала сбросить съ себя тяжелое плюшевое одѣяло желтаго фаэтона и выручить изъ неволи свои маленькія закоченѣлыя ноги,-- каждый разъ, когда ей удавалось вырваться изъ сферы колыханья деревяннаго коня -- ея матушки, она отправлялась къ своему другу мистрисъ Альфредъ Ламль. Мистрисъ Подснапъ этому не препятствовала. Сознавая себя "великолѣпною женщиной" и привыкнувъ слышать, что ее такъ называютъ пожилые остеологи, занимающіеся своей наукой, на парадныхъ обѣдахъ, мистрисъ Подснапъ могла обходиться и безъ дочери. Мистеръ Подснапъ, съ своей стороны, будучи извѣщенъ, гдѣ обрѣтается Джорджіана, раздувался отъ мысли, что онъ покровительствуетъ Ламлямъ. Что Ламли, не дерзая стать въ уровнѣ съ нимъ,-- самимъ Подснапомъ,-- почтительно прикасаются къ краю его мантіи, что, не имѣя возможности согрѣваться лучами его славы,-- славы солнца,-- они довольствуются блѣднымъ отраженнымъ свѣтомъ жиденькой молодой луны, его дочери,--это казалось ему дѣломъ естественнымъ, приличнымъ и подобающимъ.
Это поднимало въ его мнѣніи Ламлей, которыхъ онъ не слишкомъ высоко ставилъ до тѣхъ поръ, и показывало, что они постигаютъ цѣну своей близости съ нимъ. Когда Джорджіана отправлялась къ своей новой пріятельницѣ, мистеръ Подснапъ отправлялся на званый обѣдъ, на обѣдъ, и опять-таки же обѣдъ, рука объ руку съ мистрисъ Подснапъ, установивъ предварительно свою тупую голову въ галстухѣ и воротничкахъ, какъ будто онъ наигрывалъ на Пандейской свирѣли въ свое собственное прославленіе торжественный маршъ: "Се грядетъ побѣдоносный Подснапъ: звучите трубы, бейте барабаны!"
Отличительною чертой характера мистера Подснапа (проявлявшеюся такъ или иначе, какъ это будетъ видно дальше, во всѣхъ глубинахъ и на всѣхъ отмеляхъ подснаповщины) было то, что онъ не переносилъ даже намека на оскорбленіе кого-либо изъ его друзей и знакомыхъ. "Какъ вы смѣете?", готовъ онъ былъ, повидимому, возгласить въ подобныхъ случаяхъ. "Что вы хотите сказать? Я даровалъ этому человѣку права. У этого человѣка есть патентъ отъ меня. Оскорбляя этого человѣка, вы оскорбляете меня, Подснапа Великаго. Мнѣ нѣтъ большого дѣла до человѣческаго достоинства этого человѣка; но я какъ нельзя болѣе дорожу достоинствомъ Подснапа". Поэтому, тотъ, кто рѣшился въ его присутствіи усомниться въ состоятельности Ламлей, былъ бы отдѣланъ жесточайшимъ образомъ. На это, впрочемъ, никто и не рѣшался, такъ какъ Beнирингъ, членъ парламента, всегда удостовѣрялъ, что Ламли -- люди богатые, и, можетъ быть, самъ этому вѣрилъ. Да отчего же ему было и не вѣрить? Онъ вѣдь по этому вопросу ровно ничего не зналъ.
Домъ мистера и мистрисъ Ламль въ Саквиль-Стритѣ, въ Пикадилли, служилъ имъ только временнымъ мѣстопребываніемъ. Онъ былъ довольно удобенъ, говорили они своимъ друзьямъ, пока мистеръ Ламль жилъ холостякомъ; теперь же онъ имъ не годится. Поэтому они постоянно пріискивали себѣ великолѣпный домъ въ лучшихъ частяхъ города и всегда собирались или купить, или нанять таковой, но никогда не заключали окончательнаго условія. Они составили себѣ этимъ блестящую репутацію, такъ что всѣ ихъ знакомые, увидавъ гдѣ-нибудь незанятое великолѣпное зданіе, говорили: "Вотъ это какъ разъ годится для Ламлей" и тотчасъ же сообщали о своей находкѣ Ламлямъ, и Ламли отправлялись осматривать домъ. Но, какъ на грѣхъ, всегда оказывалось, что домъ не вполнѣ соотвѣтствуетъ ихъ требованіямъ. Короче сказать, они потерпѣли столько неудачъ въ этихъ поискахъ,-- что начинали уже помышлять, не выстроить ли имъ для себя новый домъ по своему вкусу. И этимъ они составили себѣ другую блестящую репутацію, такъ что многіе изъ ихъ знакомыхъ уже заранѣе были недовольны своими домами, сравнивая ихъ съ будущимъ домомъ Ламлей.
Красивое убранство гостиной въ Саквилль-Стритѣ тяжело громоздилось на домашнемъ скелетѣ верхняго жилья, и если этотъ скелетъ, изъ подъ тяжелаго груза обойнаго и мебельнаго дѣла, частенько шепталъ: "Вотъ я тутъ, въ чуланѣ", то шепотъ этотъ доходилъ лишь до немногихъ ушей и ужъ, конечно, никогда не достигалъ ушей миссъ Подснапъ. Если миссъ Подснапъ особенно чѣмъ восхищалась, кромѣ неоцѣненныхъ достоинствъ, своей новой пріятельницы, такъ это счастьемъ супружеской жизни своей пріятельницы. Оно часто служило темой для ихъ бесѣдъ.
-- Ну, право,-- говорила миссъ Подснапъ,-- мистеръ Ламль точно влюбленный. По крайней мѣрѣ я... я готова думать, что онъ влюбленъ.
-- Джорджіана, душечка, остерегитесь! -- сказала на это мистрисъ Ламль, поднимая указательный палецъ.
-- Ахъ! Что такое?-- воскликнула миссъ Подснапъ, густо краснѣя: -- что я сказала?
-- "Альфредъ" -- помните,-- намекнула мистрисъ Ламль, игриво покачивая головой.
-- Вы обѣщали не говорить "мистеръ Ламль", Джорджіана.
-- Ахъ, да! Ну, такъ "Альфредъ". Я рада, что не вышло чего-нибудь хуже. Я боялась, что сказала что-нибудь ужасное. Я всегда говорю что-нибудь невпопадъ.
-- Что такое? Мнѣ невпопадъ, милая Джорджіана?
-- Нѣтъ, не вамъ; вы не мама. А какъ бы я желала, чтобы вы были моей мама!
Мистрисъ Ламль подарила свою пріятельницу сладостною и нѣжной улыбкой; миссъ Подснапъ отвѣтила тѣмъ же, какъ умѣла. Онѣ сидѣли за завтракомъ въ будуарѣ мистрисъ Ламль.
-- Итакъ, Джорджіана, Альфредъ по вашему мнѣнію походитъ на влюбленнаго?
-- Я этого не говорю, Софронія,-- отвѣчала Джорджіана, начиная прятать свои локти.-- Я не имѣю никакого понятія о влюбленныхъ. Тѣ страшные люди, которыхъ мама иногда гдѣ-то откапываетъ, чтобы мучить меня, совсѣмъ ужъ не влюбленные. Я хочу только сказать, что мистеръ...
-- Опять, Джорджіана?
-- Что Альфредъ...
-- Такъ-то лучше, душечка.
-- Очень любитъ васъ. Онъ всегда такъ любезенъ и предупредителенъ съ вами. Скажите, развѣ не правда?
-- Совершенная правда, душа моя,-- сказала мистрисъ Ламль съ какимъ-то особеннымъ выраженіемъ, мелькнувшимъ на ея лицѣ.
-- Мнѣ кажется, онъ любить меня такъ же, какъ и я его.
-- Ахъ, какое счастье!-- воскликнула миссъ Подснапъ.
-- А знаете, моя Джорджіана,-- снова начала мистрисъ Ламль,-- вѣдь въ вашемъ восторженномъ сочувствіи къ супружеской нѣжности Альфреда есть что-то подозрительное, право.
-- Какъ это можно! Я надѣюсь, ничего подобнаго нѣтъ.
-- Не даетъ ли это поводъ подозрѣвать,-- лукаво проговорила, не слушая ея, мистрисъ Ламль,-- что сердечко моей Джорджіаны...
-- Ахъ, не говорите!-- вся вспыхнувъ, взмолилась миссъ Подснапъ.-- Пожалуйста, не говорите! Увѣряю васъ, Софронія, я хвалю Альфреда только потому, что онъ вашъ мужъ и такъ любитъ васъ.
Софронія взглянула съ такимъ выраженіемъ, какъ будто въ этихъ словахъ для нея просіялъ новый свѣтъ. Потомъ она холодно улыбнулась, опустила глаза на тарелку, приподняла брови и сказала:
-- Вы ошиблись, моя милая, въ смыслѣ моихъ словъ. Я хотѣла только намекнуть, что сердечко моей Джорджіаны начинаетъ ощущать пустоту.
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!-- вскрикнула Джорджіана.-- Я ни за какія деньги не согласилась бы, чтобы мнѣ говорили такія вещи.
-- Какія вещи, моя неоцѣненная?-- спросила мистрисъ Ламль, все такъ же холодно улыбаясь, смотря въ тарелку и приподнявъ брови.
-- Мнѣ кажется, Софронія,-- пролепетала бѣдная маленькая миссъ Подснапъ,-- я бы съ ума сошла отъ досады, отъ робости и отъ ненависти, если бы кто-нибудь объяснился мнѣ въ любви. Для меня ужъ и того достаточно, что я вижу, какъ вы съ вашимъ мужемъ любите другъ друга. Это совсѣмъ иное дѣло. Я не могла бы вынести, если бы что-нибудь въ этомъ родѣ случилось со мной. Я бы просила, я бы умоляла убрать подальше отъ меня такого человѣка, хоть раздавить его ногами.
-- А вотъ и самъ Альфредъ.
Незамѣтно подкравшись, онъ облокотился на спинку кресла Софроніи, и въ ту минуту, когда миссъ Подснапъ взглянула на него, взялъ одинъ изъ отбившихся локоновъ Софроніи, прижалъ его къ губамъ и отмахнулъ имъ поцѣлуй по направленію къ миссъ Подснапъ.
-- Что вы тутъ такое толкуете о мужьяхъ и о ненависти?-- спросилъ Альфредъ.
-- Говорятъ, кто подслушиваетъ, тотъ никогда ничего хорошаго не слышитъ о себѣ,-- отвѣтила ему супруга. Впрочемъ вы... однако скажите, давно ли вы здѣсь, сэръ?
-- Сію секунду вошелъ, другъ мой.
-- Слѣдовательно я могу продолжать; будь вы тутъ минутой или двумя раньше, вы бы сами услышали, съ какой похвалой отзывалась о васъ Джорджіана.
-- За вашу привязанность къ Софроніи, если только можно назвать похвалой то, что я сказала,-- съ трепетомъ объяснила миссъ Подснапъ.
-- Софронія!... Жизнь моя!-- прошепталъ Альфредъ и поцѣловалъ ея руку.
Въ отвѣтъ на это она поцѣловала его часовую цѣпочку.
-- Но, я надѣюсь, это не меня вы хотѣли убрать подальше и раздавить ногами?-- спросилъ Альфредъ жену, придвигая себѣ стулъ между дамами.
-- Спросите Джорджіану, душа моя,-- отвѣчала супруга.
Альфредъ вопросительно повернулся къ Джорджіанѣ.
-- Ахъ нѣтъ! Я ни о комъ не говорила въ частности,-- отвѣтила въ смущеніи миссъ Подснапъ.-- Это была просто глупость.
-- Если вы непремѣнно желаете знать, любопытный мой баловень,-- заговорила, улыбаясь, счастливая и любящая Софронія,-- то скажу вамъ, что тутъ подразумѣвался тотъ, кто осмѣлился бы вздыхать но нашей Джорджіанѣ.
-- Софронія, другъ мой!-- возразилъ ей мистеръ Ламль, становясь серьезнымъ.-- Вы шутите?
-- Альфредъ, другъ мой,-- отвѣчала въ тонъ его супруга,-- быть можетъ, Джорджіана шутитъ, а я не шучу.
-- Это показываетъ только, какія поразительныя совпаденія бываютъ иногда на свѣтѣ,-- сказалъ мистеръ Ламль.-- Повѣрите ли, безцѣнная Софронія, что я вошелъ сюда съ именемъ одного вздыхателя по Джорджіанѣ на языкѣ.
-- Я, конечно, повѣрю, Альфредъ, всему, что вы мнѣ говорите,-- сказала мистрисъ Ламль.
-- О, другъ мой! И я тоже вѣрю всему, что вы мнѣ говорите.
Какъ радостно видѣть и этотъ обмѣнъ ласковыхъ словъ, и эти нѣжные, сопровождающіе ихъ взгляды! А что, если бы вдругъ скелетъ верхняго жилья воспользовался этимъ случаемъ и закричалъ: "Вотъ я тутъ, задыхаюсь въ чуланѣ!"...
-- Говорю вамъ по чести, моя дорогая Софронія...
-- Я знаю, мой другъ, какая святыня ваша честь,-- перебила его мистрисъ Ламль.
-- Знаете? Ну, такъ говорю вамъ по чести, что, входя сейчасъ въ комнату, я уже собирался назвать имя молодого Фледжби. Разскажите Джорджіанѣ, моя радость, кто такой Фледжби.
-- Ахъ, нѣтъ, не разсказывайте!-- вскрикнула миссъ Подснапъ, затыкая себѣ пальцами уши.-- Я не стану и слушать.
Мистрисъ Ламль весело засмѣялась и, отведя несопротивлявшіяся руки своей дорогой Джорджіаны, игриво вытянула ихъ во всю длину и, то сдвигая, то разводя ихъ вновь, начала разсказъ:
-- Надо вамъ сказать, моя маленькая простушка, что нѣкогда, во время оно, жилъ на свѣтѣ нѣкій молодой человѣкъ по имени Фледжби. Принадлежа къ хорошей фамиліи и будучи очень богатъ, этотъ молодой джентльменъ весьма естественно былъ извѣстенъ одной супружеской четѣ, искренно влюбленной и въ свою очередь извѣстной подъ именами мистера и мистрисъ Ламль. И вотъ однажды юный Фледжби, сидя въ партерѣ театра, видитъ въ ложѣ этихъ Ламлей и съ ними нѣкую героиню, по имени...
-- Охъ, только не скажите: "Джорджіана Подснапъ!" -- взмолилась молодая дѣвушка почти со слезами.-- Пожалуйста ни слова обо мнѣ! Назовите кого-нибудь другого, только не Джорджіану Подснапъ. Меня не называйте, не называйте, не называйте!
-- Кого же другого могу я назвать?-- проворковала мистрисъ Ламль съ веселымъ смѣхомъ и нѣжной лаской въ голосѣ, сдвигая и раздвигая руки Джорджіаны, будто какой-нибудь циркуль.-- Кого же, какъ не мою маленькую Джорджіану Подснапъ?.. Такъ вотъ, этотъ самый Фледжби обращается къ Альфреду и говоритъ ему...
-- Ахъ, не говорите! Пожалуйста не говорите!-- выкрикнула Джоржіана такимъ голосомъ, какъ будто эта мольба была выжата изъ нея какимъ-нибудь сильнымъ давленіемъ.-- Я ненавижу его за то, что онъ сказалъ.
-- Что сказалъ, дорогая моя?-- смѣялась мистрисъ Ламль.
-- Ахъ, я не знаю, что онъ сказалъ!-- дико взвизгнула Джорджіана.-- Но я ненавижу его!
-- Милая моя,-- перебила ее мистрисъ Ламль, продолжая очаровательно смѣяться,-- бѣдняжка сказалъ только, что онъ сраженъ наповалъ.
-- Ахъ, что мнѣ теперь дѣлать!-- стонала Джорджіана.-- Ахъ, какой онъ дуракъ!
-- И онъ умоляетъ, чтобъ его пригласили обѣдать и поѣхали бы вчетверомъ съ нимъ въ театръ. Поэтому онъ завтра обѣдаетъ у насъ и вмѣстѣ съ нами ѣдетъ въ оперу. Вотъ и все... Ахъ нѣтъ, еще вотъ что, моя дорогая... Какъ бы вы думали -- что?-- Онъ робѣетъ несравненно больше васъ и боится васъ такъ, какъ вы никогда никого не боялись во всю свою жизнь.
Миссъ Подснапъ, въ своемъ душевномъ смятеніи все еще конфузилась и пыталась выдернуть руки; но она не могла удержаться отъ смѣха при мысли, что есть человѣкъ, который боится ея. Пользуясь благопріятнымъ моментомъ, Софронія усилила свою лесть, и съ успѣхомъ. А потомъ началъ льстить, въ ободреніе юной дѣвицы, самъ неотразимый Альфредъ, пообѣщавъ ей въ заключеніе, что онъ во всякое время, какъ только она пожелаетъ, возьметъ молодого Фледжби и растопчетъ его ногами. Такимъ образомъ съ общаго дружескаго согласія было рѣшено, что молодой Фледжби явится завтра, чтобы восхищаться, а Джорджіана пожалуетъ, чтобы служить предметомъ восхищенія. Послѣ чего эта молодая особа, тая въ груди, въ ожиданіи предстоящаго, совершенно новое для нея чувство, получивъ несчетное число поцѣлуевъ отъ своей милой Софроніи, отправилась въ жилище своего папа, идя впереди угрюмаго, въ шесть футъ съ однимъ дюймомъ, лакея -- машины тяжеловѣсной, неизмѣнно являвшейся въ урочный часъ для доставленія ея домой.
Когда счастливая чета осталась одна, мистрисъ Ламль сказала своему мужу:
-- Если я хорошо понимаю эту дѣвочку, сэръ, то ваша опасная любезность произвела на нее впечатлѣніе. Нарочно предупреждаю васъ объ этой побѣдѣ, такъ какъ думаю, что планъ вашъ гораздо важнѣе для васъ, чѣмъ ваше тщеславіе.
На стѣнѣ противъ нихъ висѣло зеркало, и глаза ея встрѣтились въ немъ съ его осклабившимся лицомъ. Ея взглядъ, упавшій на отразившійся образъ, выразилъ презрѣніе, и образъ принялъ его на себя. Въ послѣдовавшій за этимъ моментъ оба спокойно смотрѣли другъ на друга, какъ будто они, главныя дѣйствующія лица, вовсе не участвовали въ этомъ выразительномъ объясненіи.
Быть можетъ, мистрисъ Ламль хотѣла оправдать свое поведеніе въ собственныхъ глазахъ, умаляя цѣну бѣдной маленькой жертвы, о которой она говорила съ такимъ язвительнымъ пренебреженіемъ. И можетъ быть, она не вполнѣ въ этомъ успѣла, ибо очень трудно защититься отъ довѣрія, которое намъ оказываютъ, а она знала, что Джорджіана безусловно вѣритъ ей.
Больше ничего не было сказано между супругами по поводу Джорджіаны. Можетъ быть, заговорщики, разъ согласившись между собою, не слишкомъ любятъ распространяться о средствахъ и о цѣли своего заговора. На другой день явилась Джорджіана, явился и Фледжби.
Джорджіана къ этому времени достаточно присмотрѣлась и къ дому Ламлей, и къ тѣмъ, кто его посѣщалъ. Въ немъ была одна комната въ нижнемъ этажѣ, красиво убранная, съ билліардомъ, выходившая во дворъ. Она могла быть и библіотекой, и конторой мистера Ламля, хотя и не носила этого названія, а была извѣстна только какъ "комната мистера Ламля". Поэтому женской головѣ, даже и болѣе сметливой, чѣмъ голова Джорджіаны, нелегко было бы опредѣлить, къ какому классу общества принадлежали лица, въ ней появлявшіяся,-- къ числу ли жуировъ, прожигающихъ жизнь, или къ числу людей, занятыхъ дѣломъ. Комната и люди, въ ней появлявшіеся, имѣли во многихъ чертахъ что-то общее. И комната, и люди были слишкомъ нарядны, слишкомъ вульгарны, слишкомъ прокурены табакомъ, слишкомъ лошадники. Эта послѣдняя черта замѣчалась въ комнатѣ по ея украшеніямъ, а въ людяхъ -- по ихъ разговорамъ. Длинноногія лошади были, повидимому, насущной потребностью для всѣхъ друзей мистера Ламля, какъ было для нихъ насущной потребностью въ неуказанные часы утра и вечера, всѣмъ гуртомъ, на цыганскій манеръ, вершить какія-то дѣла. Сюда являлись друзья, которые, казалось, безпрестанно переплывали взадъ и впередъ Британскій каналъ по биржевымъ дѣламъ, по греческимъ, испанскимъ, индійскимъ и мексиканскимъ фондамъ и альпари, преміямъ и учетамъ. Сюда являлись и другіе друзья, которые, повидимому, вѣчно таскались и мыкались то въ Сити, то изъ Сити по биржевымъ дѣламъ и по дѣламъ греческихъ, испанскихъ, индійскихъ и мексиканскихъ фондовъ и альпари, премій и учетовъ. Всѣ они были всегда въ какомъ-то лихорадочномъ состояніи, всѣ были хвастливы и неизъяснимо распущены, всѣ много ѣли и пили и за ѣдой и питьемъ всѣ бились объ закладъ. Всѣ они говорили о денежныхъ кушахъ и всегда называли только куши, а деньги подразумѣвали: "Сорокъ пять тысячъ, Томь", или: "Двѣсти двадцать два на каждую акцію, Джо". Они, повидимому, дѣлили свѣтъ на два класса людей: на быстро богатѣющихъ счастливцевъ и на людей, раззорившихся въ пухъ. Они вѣчно торопились и тѣмъ не менѣе видимо не имѣли никакого осязательнаго дѣла за исключеніемъ немногихъ изъ нихъ (преимущественно толстяковъ, страдавшихъ одышкой), вѣчно высчитывавшихъ съ золотымъ карандашикомъ въ рукѣ, который они едва могли держать по причинѣ большихъ перстней на указательномъ пальцѣ, сколько можно нажить денегь на той или другой аферѣ. Всѣ они, наконецъ, грубо ругали своихъ грумовъ, и грумы ихъ несовсѣмъ походили на приличныхъ грумовъ, какіе бываютъ у другихъ смертныхъ,-- вѣрнѣе, совсѣмъ не походили на грумовъ, какъ и господа ихъ не походили на господъ.
Молодой Фледжби не принадлежалъ къ разряду этихъ людей. Молодой Фледжби имѣлъ щеки цвѣта спѣлаго персика и быль юноша нескладный, желтоволосый, узкоглазый, тщедушный и наклонный къ самоизслѣдованію по части бакенбардъ и усовъ. Ощупывая свои бакенбарды, нетерпѣливо имъ ожидаемыя, Фледжби испытывалъ глубокія колебанія духа, проходившаго всѣ степени ощущенія отъ счастливой увѣренности до отчаянія. Бывали минуты, когда онъ, вздрогнувъ, радостно вскрикивалъ: "Вотъ онѣ, наконецъ!" Но бывали и такія минуты, когда онъ мрачно качалъ головой, теряя всякую надежду. Грустное зрѣлище представлялъ онъ въ эти минуты, когда, облокотившись на наличникъ камина, точно на урну, заключавшую прахъ его честолюбія, стоялъ, склонивъ на руку безплодную щеку, которую только что освидѣтельствовала эта рука.
Но не такимъ явился Фледжби къ Ламлямъ. Нарядившись въ элегантный фракъ, съ элегантной шляпой подъ мышкой, мистеръ Фледжби, закончивъ съ свѣтлыми надеждами процедуру самоизслѣдованія, поджидалъ прибытія миссъ Подснапъ и, въ ожиданіи, велъ маленькую бесѣду съ мистрисъ Ламль. Въ насмѣшку надъ ненаходчивостью и неловкими манерами Фледжби знакомые называли его (конечно, за глаза) "Обаятельнымъ".
-- Жаркая погода, мистрисъ Ламль,-- сказалъ обаятельный Фледжби.
Мистрисъ Ламль находила, что погода не такая жаркая, какъ была вчера.
-- Можетъ быть, и не такая, торопливо согласился Обаятельный,-- но я думаю, что завтра будетъ дьявольски жарко.-- 'Гутъ онъ сдѣлалъ еще попытку блеснуть своею свѣтскостью: -- Выѣзжали вы сегодня, мистрисъ Ламль?
Мистрисъ Ламль отвѣтила, что выѣзжала ненадолго.
-- Нѣкоторые имѣютъ привычку выѣзжать надолго,-- сказалъ Обаятельный,-- но мнѣ кажется, что если этимъ злоупотреблять, такъ это ужъ черезчуръ.
Будучи въ такомъ ударѣ, онъ могъ бы превзойти себя въ новой вылазкѣ, если бы не доложили о прибытіи миссъ Подснапъ. Мистрисъ Ламль кинулась обнимать свою душечку Джорджи и, когда миновали первые восторги, представила ей мистера Фледжи. Мистеръ Ламль явился на сцену послѣ всѣхъ, потому что онъ всегда опаздывалъ, какъ и всѣ его гости, какъ будто всѣ они обязаны были опаздывать по милости секретныхъ извѣстій о биржѣ, о греческихъ испанскихъ, индійскихъ и мексиканскихъ фондахъ и альпари, о преміяхъ и учетахъ.
Немедленно былъ поданъ безукоризненный маленькій обѣдъ, и мистеръ Ламль усѣлся, блистая, на своемъ мѣстѣ у стола. За спинкой его стула сталъ его лакей съ угрызавшими этого несчастливца неотступными сомнѣніями насчетъ своего жалованья. Настоящій день требовалъ отъ мистера Ламля всей его способности блистать, ибо обаятельный Фледжби и Джорджіана до того поразили другъ друга, что не только лишились языка, но проявляли еще какое-то неестественное безпокойство во всѣхъ своихъ движеніяхъ. Джорджіана, сидя противъ Фледжби, усиливалась спрятать свои локти до совершенной невозможности владѣть ножомъ и вилкой, а Фледжби, сидя противъ Джорджіаны, всѣми возможными способами избѣгалъ встрѣтиться съ нею глазами и уже совсѣмъ не двусмысленно выдавалъ взволнованное состояніе своего ума, ощупывая свои бакенбарды то ложкой, то рюмкой, то корочкой хлѣба.
Супругамъ Ламль пришлось придти имъ на выручку, и вотъ какимъ образомъ они ихъ выручали.
-- Джорджіана,-- заговорилъ вполголоса мистеръ Ламль, улыбаясь до ушей и сіяя, какъ арлекинъ,-- вы сегодня не въ своей тарелкѣ. Отчего вы не въ своей тарелкѣ, миссъ?
Джорджіана пролепетала, что она совершенно такая же, какъ всегда, и не замѣчаетъ въ себѣ никакой перемѣны.
-- Не замѣчаете въ себѣ перемѣны?-- подхватила мистрисъ Ламль.-- Не лукавьте, моя дорогая! Вы всегда были съ нами такъ просты, такъ непринужденны. Вы были нашей отрадой среди бездушной толпы, олицетворенною юностью и весельемъ.
Миссъ Подснапъ взглянула на дверь, какъ будто въ душѣ ея зарождалась смутная мысль, не спастись ли ей бѣгствомъ отъ комплиментовъ.
-- Позвольте, я предложу этотъ вопросъ на судъ моего друга Фледжби,-- сказалъ, немного возвышая голосъ, мистеръ Ламль.
-- Ахъ, нѣтъ!-- слабо вскрикнула миссъ Подснапъ. Но тутъ дѣло "выручки" приняла на себя мистрисъ Ламль:
-- Извините меня, другъ мой Альфредъ, но я еще не могу уступить мистера Фледжби; вамъ придется немного подождать. Мы съ мистеромъ Фледжби заняты конфиденціальной бесѣдой.
Должно быть, Фледжби велъ эту бесѣду необыкновенно искусно,-- по крайней мѣрѣ, никто не слыхалъ, чтобъ онъ произнесъ хоть одно слово.
-- Что?! Конфиденціальная бесѣда, Софронія? Какая бесѣда? О чемъ? Фледжби, я ревную. О чемъ у васъ бесѣда,-- говорите сейчасъ!
-- Сказать ему, мистеръ Фледжби?-- спросила мистрисъ Ламль.
Принявъ такой видъ, какъ будто онъ что-то знаетъ, Обаятельный отвѣтилъ:
-- Пожалуй, скажите.
-- Мы говорили,-- если вамъ ужъ непремѣнно нужно это знать,-- мы говорили о томъ, въ обыкновенномъ ли расположеніи духа находится сегодня мистеръ Фледжби.
-- Ахъ, Софронія, да вѣдь объ этомъ самомъ я спрашивалъ Джорджіану про нее... Что же говоритъ Фледжби?
-- Неужто вы воображаете, сэръ, что я стану вамъ разсказывать, когда вы сами ничего не разсказываете?... Что говорила вамъ Джорджіана?
-- Джорджіана говорила, что она сегодня совершенно такая же, какъ всегда, а я говорилъ -- нѣтъ.
-- Точь-въ-точь то же самое я говорила мистеру Фледжби!-- воскликнула мистрисъ Ламль.
Однако дѣло не подвигалось впередъ. Они ни за что не хотѣли взглянуть другъ на друга, не хотѣли даже тогда, когда блестящій хозяинъ предложилъ выпить вчетверомъ блестящую рюмку вина. Джорджіана посмотрѣла на свою рюмку, на мистера Ламля, на мистрисъ Ламль, но не смѣла, не умѣла, не могла, не хотѣла взглянуть на мистера Фледжби. Обаятельный посмотрѣлъ на свою рюмку, на мистрисъ Ламль, на мистера Ламля, но не смѣлъ, не умѣлъ, не могъ, не хотѣлъ взглянуть на Джорджіану.
Дальнѣйшая помощь оказалась безусловно необходимой. Амуръ долженъ быть доведенъ до цѣли. Антрепренеръ назначили ему роль, напечаталъ его имя въ афишѣ, и онъ долженъ сыграть эту роль.
-- Другъ мой Софронія,-- снова заговорилъ мистеръ Ламль,-- мнѣ не нравится цвѣтъ вашего платья.
-- А по моему онъ очень хорошъ,-- возразила мистрисъ Ламль.-- Я сошлюсь на вкусъ мистера Фледжби.
-- А я -- на вкусъ Джорджіаны,-- сказалъ мистеръ Ламль.
-- Джорджи, душечка, надѣюсь, вы не перейдете въ оппозицію,-- шепнула мистрисъ Ламль своей дорогой Джорджіанѣ.-- Ну, мистеръ Фледжби, говорите: хорошъ по вашему этотъ цвѣтъ?
Обаятельный желалъ знать, не розовымъ ли онъ называется?
-- Да,-- сказала мистрисъ Ламль.
Ахъ да, онъ это, кажется, зналъ: цвѣтъ платья дѣйствительно розовый. Въ такомъ случаѣ... въ такомъ случаѣ Обаятельный полагалъ, что розовый цвѣтъ значитъ цвѣтъ розъ (въ этомъ мистеръ и мистрисъ Ламль горячо его поддержали). Обаятельный слыхалъ также, что выраженіе "царица цвѣтовъ", примѣняется къ розѣ. На основаніи этого можно было, вѣроятно, сказать, что и это платье -- царственное платье. ("Очень удачно, Фледжби!" -- со стороны мистера Ламля.) Но тѣмъ не менѣе Обаятельный былъ того мнѣнія, что у всякаго свой вкусъ, или по крайней мѣрѣ у большинства, и что онъ... что онъ... и... и... и... Дальнѣйшая часть его мнѣнія заключалась въ нѣсколькихъ "и", за которыми ничего не послѣдовало.
-- О, мистеръ Фледжби! Измѣнить мнѣ такъ предательски!-- воскликнула мистрисъ Ламль.-- Такъ вѣроломно измѣнить моему обиженному розовому платью и объявить себя за голубое!
-- Побѣда, побѣда!-- подхватилъ мистеръ Ламль.-- Ваше платье осуждено, моя милая.
-- Но мы еще посмотримъ, что намъ скажетъ Джорджи,-- проговорила мистрисъ Ламль, протягивая руку помощи своей юной подругѣ.-- Ну-съ, что она скажетъ?
-- Она говоритъ,-- сейчасъ же подхватилъ мистеръ Ламль, помогая союзнику,-- что въ ея глазахъ вы хороши во всякомъ цвѣтѣ, Софронія, и что если бъ она знала, что ее приведутъ въ смущеніе такимъ тонкимъ комплиментомъ, она надѣла бы платье какого-нибудь другого цвѣта, только не голубое. А я скажу ей въ отвѣтъ, что это не спасло бы ее, потому что въ какой бы цвѣтъ она ни одѣлась, цвѣтъ этотъ будетъ цвѣтомъ Фледжби... Ну, а теперь -- что говоритъ вашъ Фледжби?
-- Онъ говоритъ,-- отвѣчала съ готовностью мистрисъ Ламль, похлопывая по рукѣ своей душечки такъ, будто это дѣлала не она, а Фледжби,-- онъ говоритъ, что это былъ совсѣмъ не комплиментъ, а естественный порывъ, отъ котораго онъ не могъ удержаться. И разумѣется,-- прибавила она съ особеннымъ выраженіемъ, какъ будто говорила за Фледжби,-- чѣмъ же онъ виноватъ? Чѣмъ онъ виноватъ?
Но даже и теперь они не рѣшались взглянуть другъ на друга. Почти что скрежеща своими блестящими зубами, запонками, глазами и пуговицами, мистеръ Ламль проклиналъ въ душѣ ихъ обоихъ и испытывалъ сильное желаніе стукнуть ихъ головами.
-- Знаете вы оперу, которую даютъ сегодня, Фледжби?-- спросилъ онъ отрывисто, какъ будто затѣмъ, чтобы съ языка у него не сорвалось: "Чортъ бы васъ побралъ!"
-- Не очень хорошо,-- отвѣчалъ Фледжби.-- По правдѣ вамъ сказать, я не знаю изъ нея ни одной ноты.
-- А вы, Джорджи?-- спросила мистрисъ Ламль.
-- Я тоже,-- чуть слышно отвѣтила Джорджіана.
-- 'Такъ значитъ ни одинъ изъ васъ не знаетъ этой оперы? Ахъ, какъ это хорошо!
Тутъ даже самъ трусливый Фледжби почувствовалъ, что наступило время нанести ударъ, и онъ нанесъ ударъ, сказавъ, частью въ сторону мистрисъ Ламль, частью въ окружающій воздухъ:
-- Я считаю себя очень счастливымъ, что мнѣ предоставлено...
Такъ какъ онъ тутъ же замолкъ, то мистеръ Ламль, собравъ свои инбирныя бакенбарды кустомъ и мрачно выглядывая изъ него, подсказалъ ему искомое слово: -- Провидѣніемъ.
-- Нѣтъ, я не то хотѣлъ сказать,-- возразилъ Фледжби.-- Я хотѣлъ сказать -- судьбою. Я считаю себя очень счастливымъ, что судьба начертала въ книгѣ... въ книгѣ, которая... которая составляетъ ея собственность, что я долженъ впервые отправиться въ эту оперу при столь достопамятныхъ обстоятельствахъ, какъ... какъ общество миссъ Подснапъ.
На это Джорджіана отвѣтила, сцѣпивъ мизинчики обѣихъ своихъ рукъ и обращаясь къ скатерти:
-- Благодарю васъ, но я вообще ни съ кѣмъ не бываю въ театрѣ, кромѣ Софроніи, и очень этому рада.
Поневолѣ удовольствовавшись на время этимъ скромнымъ успѣхомъ, мистеръ Ламль выпустилъ миссъ Подснапъ изъ столовой такъ, какъ будто отворилъ передъ ней дверцы клѣтки. За ней послѣдовала и мистрисъ Ламль. Когда, вслѣдъ затѣмъ, наверху подали кофе, мистеръ Ламль караулилъ, пока миссъ Подснапъ не кончила пить, и потомъ указалъ пальцемъ мистеру Фледжби (какъ будто этотъ молодой джентльменъ былъ лягавой собакой), чтобъ онъ подошелъ принять отъ нея чашку. Фледжби совершилъ этотъ подвигъ не только успѣшно, но даже съ оригинальнымъ добавленіемъ отъ себя, состоявшимъ въ обращенномъ къ миссъ Подснапъ глубокомысленномъ замѣчаніи на ту тему, что зеленый чай считается вреднымъ для нервовъ. Но миссъ Подснаггь совершенно неумышленно заставила его мгновенно ретироваться, спросивъ:
-- Неужели? Какъ же онъ дѣйствуетъ?
Этого мистеръ Фледжби уже никакъ не могъ объяснить.
Когда доложили, что карета готова, мистрисъ Ламль сказала:
-- Обо мнѣ не заботьтесь, мистеръ Фледжби: мое платье и мантилья заняли обѣ мои руки. Возьмите миссъ Подснапъ.
И Фледжби повелъ миссъ Подснапъ. За ними пошла мистрисъ Ламль, а мистеръ Ламль шелъ въ хвостѣ, свирѣпо слѣдуя за своимъ маленькимъ стадомъ, точно погонщикъ.
Но зато въ театрѣ онъ былъ весь блескъ и сіянье. Сидя въ ложѣ, они съ супругой завели разговоръ между Фледжби и Джорджіаной слѣдующимъ замысловатымъ и ловкимъ манеромъ. Сидѣли они въ такомъ порядкѣ: мистрисъ Ламль, обаятельный Фледжби, Джорджіана и мистеръ Ламль. Мистрисъ Ламль задавала мистеру Фледжби руководящіе вопросы, требовавшіе лишь односложныхъ отвѣтовъ. Мистеръ Ламль дѣлалъ то же по отношенію къ Джорджіанѣ. Затѣмъ мистрисъ Ламль наклонялась впередъ и заговаривала съ мистеромъ Ламлемъ:
-- Альфредъ, мой другъ, мистеръ Фледжби по поводу послѣдней сцены находитъ -- вполнѣ справедливо,-- что истинное постоянство не нуждается въ такихъ приманкахъ, о какихъ идетъ рѣчь въ этой сценѣ.
На это мистеръ Ламль отвѣчалъ:
-- Согласенъ, Софронія. Но вотъ Джорджіана возражаетъ, что вѣдь героиня оперы не имѣла возможности узнать о состояніи чувствъ героя.
На это мистрисъ Ламль замѣчала:
-- Совершенно вѣрно, Альфредъ, но мистеръ Фледжби говоритъ... то-то и то-то.
На это Альфредъ возражалъ:
-- Конечно, Софронія, онъ правъ; но Джорджіана остроумно замѣчаетъ... то-то и то-то.
При помощи этого искуснаго маневра молодые люди разговаривали между собой очень долго и испытали многое множество тончайшихъ ощущеній, ни разу не раскрывъ рта, если не считать тѣхъ еле внятныхъ "да" и "н ѣ тъ", которые они изрѣдка произносили, не обращаясь другъ къ другу.
Фледжби простился съ миссъ Подснапъ у дверцы кареты, а мистрисъ Ламль завезла ее домой и по дорогѣ лукаво подшучивала надъ нею ласково-покровительственнымъ тономъ, приговаривая: "Ахъ, Джорджіана! Ай да простушка моя!" Это было не много, но зато тонъ голоса добавлялъ: "Вы покорили нашего Фледжби".
Наконецъ, Ламли воротились домой. Супруга опустилась въ кресло, пасмурная и угрюмая, и молча глядѣла на своего угрюмаго мужа, поглощеннаго важнымъ дѣломъ -- откупориваньемъ бутылки съ содовой водой: онъ какъ будто отвертывалъ голову какой-нибудь злосчастной твари и кровь ея лилъ себѣ въ ротъ. Обтеревъ мокрыя бакенбарды, онъ, взглянулъ на жену, помолчалъ и потомъ сказалъ не слишкомъ нѣжнымъ голосомъ:
-- Ну, что вы хотите мнѣ сказать?
-- Неужели этотъ непроходимый олухъ необходимъ для вашей цѣли?
-- Я знаю, что дѣлаю. Онъ не такъ глупъ, какъ вы думаете.
-- Онъ, можетъ быть, геній?
-- Вы можете глумиться, сколько вашей душѣ угодно, можете принимать какой угодно высокомѣрный тонъ, но я вамъ вотъ что скажу: гдѣ замѣшалась выгода этого молодого негодяя, тамъ онъ присасывается, какъ пьявка. Гдѣ у этого негодяя вопросъ коснется денегъ, тамъ онъ чорту пара.
-- А вамъ пара?
-- Пара. Почти такая же хорошая, какою вы считали меня для себя. Въ немъ нѣтъ преимуществъ молодости, кромѣ тѣхъ, образчикъ которыхъ вы видѣли сегодня, но поговорите съ нимъ о деньгахъ, и вы увидите, что онъ не олухъ. Во всемъ другомъ онъ, какъ и мнѣ кажется, дѣйствительно дуракъ, но это не мѣшаетъ его главной цѣли.
-- А у нея есть деньги, слѣдуемыя ей по праву?
-- Да. У нея есть деньги, слѣдуемыя ей по праву. Вы сегодня вели дѣло хорошо, Софронія, потому я и отвѣчаю вамъ на вопросъ, хотя, какъ вамъ извѣстно, я не люблю отвѣчать на подобные вопросы. Вы сегодня вели дѣло хорошо и потому устали. Отправляйтесь спать.