На берегу восточном *Вэй
В горах Фуцю стоит обитель.
Там, средь высоких бамбуков,
Ученый прячется от мира.
Блестящий стиль его поэм
Поверг бы *Дуна, *Цзяв смущенье,
А слава разве не затмит
*Лю Сеи *Цао Чжиизвестность.
Осенним днем гуляет он
Средь синих гор в уединенье,
Весною пишет он стихи —
И мчится быстро *кисть из зайца.
Иль пьяный, опершись на меч,
Вдруг мыслям озорным смеется,
Он, словно ветер штормовой,
Силен душою непокорной.

Стихи эти принадлежат талантливому поэту минской эпохи, жившему в*годы правления*«Благополучия и мира». Фамилия этого поэта — Лу, имя — Нань; одно его прозвище — Цыпянь, другое — Цзычи. Родина его — Цзюньсянь, что в округе*Дамин.

Это был человек красивый и изящный, благородный и честный. Вдохновенный поэт, с высокими порывами чувств, он любил витать в облаках фантазии. В восемь лет он уже умел писать сочинения, а в десять — слагал стихи и оды: стоило ему лишь опустить кисть, как слова тотчас одно за другим тысячами ложились на бумагу, мига не проходило — и стихи были готовы. Люди называли поэта то*«воскресшим Ли, отшельником из Цинляни», то «потомком Цао Чжи». Не заботясь о мнении света, не зная ни в чем преград, поэт всю жизнь любил вино и широко открывал двери своего дома гостям. Поистине, слава о нем разнеслась по всей Поднебесной, а талантом своим он превзошел всех своих современников.

Он проводил время со знаменитыми аристократами, влиятельными сановниками, выдающимися людьми и известными богачами той эпохи. В те времена сановники жили не хуже, чем удельные князья. Дом Лу Наня, находившийся за городом, у подножья горы Фуцю, был красив и роскошен. Высокие строения возносились к Млечному пути. В особом помещении за домом жили наложницы Лу Наня — одна красивее и талантливее другой; десять самых красивых и изящных из них каждый день услаждали слух поэта пением и игрой на струнных инструментах и на флейтах. Слуг и домашней челяди было у него столько, что и не сосчитать. Вокруг дома был разбит сад, занимавший по крайней мере два-три*цина. Пруды и каналы, прорытые в разных местах, искусственные горы, сооруженные из каменных глыб, придавали еще большую прелесть его саду, носившему название «Поющий сад».

Известно, что все цветы любят тепло, поэтому самые красивые из них растут только на юге. Большая часть цветов, посаженных здесь, на севере, погибает из-за сурового климата. Вот почему на севере вы почти не увидите красивых цветов, разве что в саду богача встретится вам какой-нибудь кустик. В столице и то трудно найти южные цветы, что уж говорить о таком захолустье, как уездный городок Цзюньсянь. Если здесь в садовых беседках местных богачей вы и увидите цветок-другой, то, право, он не стоит того, чтобы на нем останавливать свой взор.

Лу Нань во что бы то ни стало хотел во всем быть первым. Заботясь о своем саде, поэт разослал во все стороны людей, которые, не считаясь с ценой, раздобыли прекрасные цветы и редкие растения, а для сооружения искусственных гор достали камни причудливой формы. Все это пошло на украшение сада, который действительно получился необыкновенно пышным и прославился на всю округу. Придешь, бывало, в этот сад и видишь:

Высоко подымаются пагоды, башни,
Дворы и сады утопают в тени.
Здесь сложены горы из камней причудливой формы,
Сад в пышном цветенье — повсюду раскрылись бутоны,
Сплошною стеною бамбук вкруг речных павильонов,
К террасам открытым сосновые тянутся ветви.
Озер и прудов необычны изгибы,
Подернуты дымкой туманною горы;
Хрустально сияние волн, набегающих быстро;
Мхи пятнами стелятся яшмой зеленой средь сосен,
Пионы растут вкруг беседок роскошных;
Павлины-красавцы здесь парами ходят.
Решетки беседок все сплошь в георгинах,
*Священные птицытанцуют одна пред другою.
Дорожек зигзаги по саду кружатся,
Листвою деревьев все мостики скрыты.
Цветочный узор за прудом повторяет изгибы,
Из массы багряных цветов подымаются сосны.
Как гордой красавицы черные брови,
Недвижны туманные дымки густые;
Сверкает листва, словно лаком покрыта,
Так локонам блеск придает дождь весенний.
Из редкого дерева легкая лодка
Плывет между лотосов, в волнах качаясь.
Тяжелые доски качелей высоких
Сгибают и клонят к земле ветви ивы.
В сверкании красок сплелись балюстрады-перила,
Бамбуковый занавес с пологом вышитым слился.

Лу Нань целые дни проводил в саду, любуясь цветами и птицами, складывая и*распевая о них стихи. Сад был так красив, что не уступал даже императорским паркам. Когда друзья приходили навестить поэта, он их не отпускал до тех пор, пока все не напивались пьяными. Если же случайно поэт встречал человека, который разделял его вкусы и душевные стремления, они становились друзьями, и Лу Нань на несколько недель оставлял нового друга у себя, ни за что не соглашаясь отпустить его. Бывало случится с кем-нибудь из его друзей несчастье, тотчас же бегут к поэту. Тот всем помогал, никого не отпускал с пустыми руками. Поэтому к Лу Наню непрерывно со всех сторон стекались люди: каждый спешил навестить поэта и высказать ему свое уважение. Действительно, о его доме можно было сказать:

Полно гостей почетных за столом,
И чарки не стоят пустыми.

Лу Нань был уверен, что с такими знаниями и талантами, как у него, получить чин и сан с*синим или бордовым шнуром у печати ему будет так же легко, как подобрать с земли иголку или былинку. Как он мог знать, что если не дать взятку экзаминаторам, то каким бы блестящим ни было его сочинение, все равно выдержать*экзамен на чиновную степень невозможно.

Лу Нань несколько раз подряд сдавал экзамены, но так и не сумел получить чин и степень. «Нет на свете действительно знающих людей», — пришел к заключению Лу Нань и перестал думать о звании и почестях. Все свое время он стал проводить с поэтами или фехтовальщиками, даосскими или буддийскими монахами, беседовал о нирване или занимался фехтованием, играл в кости, пил вино или бродил по горам и рекам, любуясь природой. Сам он называл себя «Отшельником с горы Фуцю».

Но не об одном Лу Нане пойдет здесь речь. В то время начальником уезда Цзюньсянь был некий Ван Цэнь, получивший звание и степень еще совсем молодым. Это был человек гордый и заносчивый, непомерно алчный и жестокий. Он питал пристрастие к вину и, добравшись до рюмки, пил, бывало, до самого рассвета. С тех пор как он прибыл на службу в уезд, еще не довелось ему встретить человека, которого он мог бы признать достойным своей дружбы. Ван Цэнь еще раньше, до приезда в эти места, слышал о Лу Нане, о его талантах, о его обширных связях и о том уважении, которым пользовался поэт среди современников. Прибыв в уезд Цзюньсянь, Ван Цэнь узнал еще и о том, что во всей округе ни у кого не было такого роскошного сада и таких беседок, как во владениях поэта, и что никто не умеет так пить, как Лу Нань. Все это возбудило в начальнике уезда желание во что бы то ни стало познакомиться с поэтом и подружиться с ним. К Лу Наню был послан слуга с приглашением. Как можно было предполагать, что Лу Нань совсем не похож на других?! Какой-нибудь другой кандидат на служебный пост, чтобы завязать дружбу с начальником уезда, стал бы «как ветер искать щелку»: начал бы умолять влиятельных людей представить его высокому лицу; стал бы кланяться начальнику уезда до земли, величать его «почтенным учителем», то и дело посылать ему подарки и подношения, надеясь такими знаками внимания заслужить его высокое расположение. Ну, а если начальник уезда сам пожелал бы повидать такого кандидата, тот счел бы это для себя не меньшей честью, чем приглашение ко двору императора, и уж непременно приклеил бы на стене своего дома приглашение начальника уезда, чтобы похвастаться перед своими родственниками и друзьями. Так поступили бы, конечно, далеко не все, — люди достойные никогда себя не будут так вести, — но, во всяком случае, таких, которые отказались бы пойти к начальнику уезда по его приглашению, мы не знаем. Только Лу Нань, которого начальник уезда приглашал раз пять, обратил на эти приглашения не больше внимания, чем на дуновение ветра около его уха, считая вообще ниже своего достоинства ходить в*ямынь. Вы спросите, почему? Поэт был человеком высоких талантов, другие люди в его глазах стоили немногого; по природе своей он был благородным мечтателем и гордецом; на славу и почести он смотрел как на изношенные башмаки, а богатство и знатность сравнивал с мимолетным облаком. Хоть он и общался с аристократами и знатными вельможами, но сам никогда не ходил к ним на поклон; бывало какой-нибудь сановник хотел познакомиться с поэтом и приглашал его к себе, тот никогда первый не наносил визита. С какой же стати было ему вдруг отвечать на приглашение какого-то начальника уезда. Да, из ряда вон выходящим человеком был этот Лу Нань! Если бы все были такими же гордецами, как он, то действительно, как говорят, «император остался бы без подданных, удельные князья — без друзей».

Лу Нань, этот удивительный человек, даже и не подумал о том, что имеет дело с человеком мелочным и мстительным. Начальник уезда несколько раз приглашал к себе поэта, а тот так и не удостоил его своим визитом. Другой бы прекратил дальнейшие попытки к сближению, а этот во что бы то ни стало хотел добиться своего.

Убедившись в том, что Лу Нань не хочет притти к нему, начальник уезда решил сам нанести ему визит. Чтобы наверняка застать поэта дома, он предварительно послал к нему слугу с запиской, в которой просил Лу Наня назначить ему день встречи. Слуга тотчас же направился к поэту.

— У меня срочное поручение от начальника уезда, проводи меня к твоему хозяину, — обратился слуга к привратнику, протягивая ему записку от начальника уезда. Привратник принял записку и, не смея медлить, впустил слугу в сад и повел к хозяину.

Посыльный огляделся по сторонам. Сверкали воды озер, обрамленные зеленью кустов. Из-за них виднелись синие горы; бамбуки и раскидистые ветви деревьев переплетались друг с другом, то скрывая, то обнаруживая свою прелесть, а пение птиц среди деревьев напоминало музыку. Слуга, никогда еще не видавший такой красоты, чувствовал себя как в раю. Радости его не было предела.

«Неудивительно, что мой господин хочет здесь поразвлечься, — подумал он про себя. — Какое прекрасное место! А мне-то как повезло, что я попал сюда! Кто хоть разок взглянет на такую красоту, сможет смело сказать, что не напрасно прожил свой век».

Слуга шел вслед за привратником по саду и все не мог налюбоваться его красотой. Они шли извилистыми тропинками среди цветов, проходили мимо множества беседок-террас и, наконец, дошли до той части сада, которая была сплошь засажена сливами. Сливы цвели, и белые лепестки чистым снегом покрывали все кругом, наполняя воздух нежным ароматом. Среди цветов возвышалась восьмиугольная беседка с красными занавесами, лазурной черепицей, разрисованными перекладинами и резными перилами. В беседке висела доска, на которой были написаны три большие иероглифа: «Беседка яшмового сияния». Места для гостей занимали несколько человек, которые, любуясь цветами, пили вино.

Красивые разодетые служанки играли на музыкальных инструментах и пели, отбивая такт в*пайбань. По этому поводу можно здесь привести стихи ученого*Гао:

Тем деревьям бессмертия расти бы
Лишь в садах *Си Ван-муподобало.
Кто же здесь-то, в долине *реки,
Насадил их повсюду-повсюду?
Там, где горы, как снегом, покрыты
Цветом слив, отдыхает отшельник.
И, купаясь в сиянии лунном,
Меж деревьев красавица бродит.
Тень редка в бамбуках, чуть прикрытых
Шелестящей от ветра листвою.
И весна даже мшистые кочки
Ароматом цветов напоила.
Нет *Хэ Яня, и нет больше песен,
Чтоб воспеть эту прелесть цветенья;
И как жаль, что от ветров восточных
Начинают цветы осыпаться.

Привратник и слуга остановились у входа в беседку. Когда песнь была закончена, привратник вручил своему хозяину записку начальника уезда, а слуга Ван Цэня обратился к поэту со следующими словами:

— Мой господин велел мне низко поклониться вам и передать, что, раз вы не удостоили его своим визитом, он сам намерен посетить вас. Он только боится, что может не застать вас дома и тогда опять лишится возможности повидать вас. Поэтому мой господин просит, чтобы вы назначили ему день свидания. Кроме того, мой господин слышал о вашем прекрасном саде, и он не прочь воспользоваться случаем, чтобы погулять в нем.

Как тут было отказать! Выходило, что начальник уезда не только не обиделся на поэта за то, что тот так и не посетил его, несмотря на настоятельные просьбы, но, больше того, сам решил притти с визитом. Лу Нань невольно задумался: «Что ж, хоть он и слывет жадным и подлым, но как ни как он занимает должность*„отца и матери народа“; если он сумел сломить свою гордость — это уже хорошо. Откажи я ему и на этот раз, скажут, что я человек мелочный и не умею вежливо обходиться с людьми. С другой стороны, он простой чиновник, и уж, конечно, в литературе ничего не смыслит; что понимает он, например, в глубине стихов*„ши“ или „люй“. Можно было бы заговорить с ним о канонических книгах, но и в этом вопросе он тоже наверняка окажется невеждой. Ведь*классических книг он и в глаза не видел. Добился нечестным путем звания и степени, о которой мог бы мечтать лишь во сне, и доволен собою. Откуда ж ему знать что-нибудь о стихах или канонических книгах! Если заговорить с ним о философии, о буддизме, то тут уж он совершенно ничего не поймет. А если обо всем этом нельзя с ним говорить, то тогда какой же вообще интерес с ним разговаривать? Лучше уж его не принимать совсем». Долго еще думал об этом Лу Нань, но так и не мог решить, как ему поступить: и отказать ему было неудобно, и принять не хотелось. Размышления Лу Наня прервал слуга-подросток, поднесший вино. Поэта сразу осенило: «Если он умеет пить, то, пожалуй, не так уж заметно будет его невежество».

— Умеет ли твой господин пить, — спросил Лу Нань у слуги начальника уезда.

— Для моего хозяина в вине — вся жизнь. Как же ему не уметь пить!

— Сколько же он может выпить?

— Если только возьмет рюмку в руки, то пьет всю ночь напролет и не остановится до тех пор, пока не будет мертвецки пьян. Как я могу сказать, сколько он может выпить!

Лу Нань в душе был доволен: «Ну, раз этот невежда умеет пить, воспользуемся хотя бы этим». Поэт велел мальчику-слуге принести*визитную карточку и протянул ее посланцу начальника уезда.

— Если твой хозяин хочет притти сюда отвлечься от дел, то теперь самое подходящее время: цветы слив совсем уже распустились. Попроси его завтра же притти, а я здесь приготовлю вино для встречи.

Получив от поэта ответ, посланец распрощался и ушел. Привратник сопровождал его до ворот.

Начальник уезда, узнав о приглашении Лу Наня, очень обрадовался и собрался на следующий день отправиться к поэту любоваться цветением слив. Но случилось так, что поздно вечером ему доложили, что новый областной инспектор по пути к месту службы остановился в уезде Цзюньсянь. Ван Цэню пришлось среди ночи направиться в уездное управление, чтобы засвидетельствовать высокому начальнику свое почтение. К поэту был послан слуга с сообщением о том, что начальник не сможет притти. Ван Цэнь поехал провожать инспектора и вернулся домой только через несколько дней. К этому времени слива почти совсем уже отцвела:

Лепестки в беспорядке с цветов опадали,
Ароматным ковром устилая ступени,
И одни за другими, подобные яшме,
Вкруг узорных перил в легком вихре порхали.

Начальник уезда в душе даже был доволен, что он не сумел, как было решено, притти к поэту: он надеялся, что теперь поэт сам пригласит его к себе. Откуда ему было знать, что Лу Нань, решившийся послать приглашение только после долгих колебаний, теперь, получив отказ, просто махнет на него рукой и уж, конечно, не подумает приглашать его снова.

Незаметно подошла середина весны. Начальник уезда вновь собрался к Лу Наню полюбоваться весенним цветением его сада и послал человека предупредить об этом поэта. Слуга, переступив ворота дома Лу Наня, увидел роскошный сад: зелень деревьев напоминала сотканную парчу, трава зеленым ковром спускалась к воде, слышались крики иволг, щебетание ласточек, повсюду порхали бабочки, трудились пчелы. Куда ни глянешь — красота необычайная. Свернул на тропинку, проложенную меж персиковых деревьев: как клочки разорванной на тысячи кусочков багряной зари, как сотни рядов красной парчи, алели деревья цветами персика. Картина была действительно прекрасная:

Весь лес зеленый заалел —
То персиков цветы раскрылись;
Сгустились краски, прелесть их
Повсюду, сколько взора хватит;
Навеяв чувство мне любви,
Цветы раскрылися в улыбке.
Уж сколько раз цветенье их
Мне о рассвете говорило!

Лу Нань с гостями сидел среди цветов.*Вся компания занималась тем, что била в барабаны, громко пела и пила вино. Слуга начальника уезда протянул Лу Наню визитную карточку начальника уезда и объяснил цель своего прихода.

Поэт, находясь под хмельком в хорошем настроении, решил принять Ван Цэня.

— Возвращайся и скажи своему хозяину, что если он хочет, пусть тотчас же и приходит, незачем договариваться о другом дне, — сказал он слуге.

— Вот уж не годится! — в один голос запротестовали гости. — У нас сейчас самый разгар веселья. Его приход очень нас стеснит: разве сможем мы при нем исчерпать свою радость? Лучше бы назначить ему другой день.

— Вы правы, пусть тогда приходит завтра, — согласился поэт и отослал слугу с запиской, в которой приглашал начальника уезда притти к нему на следующий день.

Но подумать только, как на этом свете все неудачно складывается! Только было собрался начальник уезда отправиться к поэту, как у его жены, которая была на пятом месяце беременности, произошел выкидыш: она упала без сознания и вся залилась кровью. Ван Цэнь от испуга потерял голову. До вина ли было ему теперь? Пришлось снова послать к поэту слугу с извинением. Жена начальника уезда болела долго и стала поправляться только к концу весны. К этому времени в саду поэта в полном цветении были пионы. Они были так прекрасны, что во всем уезде ни у кого нельзя было найти им равных. Есть стихи о пионах, которые могут служить подтверждением:

Цветы *Лоянас древности глубокой
На аромат весны оспаривают право,
И листья, и цветы их так богаты,
Что вечно хвалятся своим нарядом пышным.
С тех самых пор, как красота пиона
В *«Мелодиях»Ли Бо чудесно так воспета,
До наших дней все люди неизменно
Царем цветов пионы называют.

Больше двух недель начальник уезда возился с больной женой. Целыми днями он заливал свое горе вином, забросив служебные дела. Услышав как-то раз о том, что в саду Лу Наня распустились пионы, он захотел пойти полюбоваться ими, но теперь, уже дважды нарушив свое обещание, начальник уезда считал неудобным снова просить поэта назначить ему день встречи. Поэтому он послал поэту в подарок чек на три лана серебра и записку, в которой выражал желание полюбоваться цветами.

Лу Нань назначил Ван Цэню день, денежного подарка брать не хотел, но все же вынужден был его принять после настоятельных просьб.

Был прекрасный день. Ван Цэнь рассчитывал отправиться к поэту сразу же после окончания приема в ямыне. Не успел он: покинуть ямынь, как ему доложили, что некий заведующий чинами по всем провинциям и уездам едет в отпуск домой и будет проезжать мимо. Какой же радивый чиновник не поторопится приветствовать такое важное лицо? Ван Цэнь с подарками поспешил навстречу сановнику, а затем устроил пиршество в его честь. Начальник уезда думал, что высокий гость задержится у него не больше чем день-другой, и он еще успеет посмотреть на пионы Лу Наня. Однако заведующий чинами, оказавшийся большим любителем природы, попросил начальника уезда показать ему все наиболее красивые места этого уезда и пробыл здесь таким образом лишних семь-восемь дней. Когда нежданный гость уехал и начальник уезда снова послал слугу к Лу Наню, чтобы договориться о встрече, пионы уже все отцвели, а сам Лу Нань на несколько дней уехал из дому полюбоваться окрестностями.

Незаметно прошла весна, наступило лето. Не успели, как говорится, щелкнуть пальцами, а уже подкатилась середина шестого месяца. Узнав о том, что Лу Нань уже вернулся домой и прячется от жары в своем саду, начальник уезда послал к нему человека с письмом, в котором просил разрешения притти полюбоваться лотосами. Слуга прямым путем отправился исполнять поручение. Подойдя к воротам, он отдал привратнику письмо от своего хозяина и стал ждать ответа. Не прошло и нескольких минут, как привратник вернулся.

— Мой хозяин хочет тебе что-то сказать и велел провести тебя к нему, — сказал он слуге и повел его за собой.

Вскоре они подошли к пруду, по берегу которого росли лотосы. Сам пруд тянулся больше чем на 10*му. Густая листва зеленых акаций и голубоватых ив заслоняла собой солнце; багрянец цветов и зелень листов окрашивали пруд, который славился на весь уезд и был прозван «Прудом колышущейся лазури». Хочу здесь привести стихи, в которых под женской красотой подразумевалась прелесть лотосов:

Красавицы-подруги меж собой
Соперничают прелестью нарядов,
От них всегда исходит аромат,
Тончайшим благовониям подобный.
Так почему ж достойный человек
Сегодня любит ту, а завтра — эту,
Зачем красавиц нежные сердца
Изменою жестокою терзает?

Посредине пруда была беседка, которая называлась «Беседка сверкающего снега». Не было никакого мостика, по которому можно было бы пройти к ней, к беседке подплывали на легкой лодке. Здесь Лу Нань спасался от жары.

Привратник и слуга уселись в лодочку, взмахнули разукрашенными веслами и через несколько минут были около беседки. Привязав лодку, они сошли на берег. Слуга начальника уезда не мог оторвать взгляда от беседки: балюстрада и решетка ее были сплошь в инкрустациях и резьбе, окна были занавешены флером и шелком изумрудного цвета. Воздух был напоен ароматом лотосов, дул легкий ветерок. В воде среди водорослей плескались золотые рыбки, ласточки вили гнезда между балками, чайки порхали над водой, наперебой стремясь укрыться от жары под листьями лотосов, утки парами плавали у берега. В самой беседке была только тростниковая постель, цыновка из редкого узорчатого бамбука, каменная кушетка и бамбуковый стол. В вазах стояли огромные букеты лазоревых лотосов. В жаровне курились самые лучшие благовония. Лу Нань с непокрытой головой и босыми ногами полулежал на кушетке. Держа в руках рюмку с вином, он читал лежащую перед ним древнюю книгу. Рядом стоял таз со льдом, в котором были персики, белоснежные корни лотоса, груши, арбузы и дыни. Здесь же были вина разных сортов. Двое слуг стояли рядом с поэтом: один держал в руках сосуд с вином, другой обмахивал поэта веером. Лу Нань наслаждался, читая книгу и запивая каждые несколько строк вином. Посланник Ван Цэня, не осмеливаясь подойти к поэту, стоял в стороне, тихонько вздыхая:

«Лу Нань такой же простой смертный, как и все люди, — рассуждал про себя слуга, — откуда же такая роскошь?! Ведь вот наш начальник уезда — имеет степень*цзиньши, столько лет трудился, но разве когда-нибудь он будет окружен такой роскошью?».

— Ты и есть посланец начальника уезда? — прервал размышления слуги Лу Нань, который, оторвавшись от книги, заметил пришельца.

— Да, — ответил слуга.

— Удивительный человек этот начальник уезда! — рассуждал вслух Лу Нань. — Несколько раз просил назначить день для визита, сам не являлся, а теперь снова просит разрешения притти. Выходит — не человек он своего слова. Как же он тогда ведет дела в уезде? У меня нет свободного времени, чтобы возиться с ним! Если он захочет притти, пусть приходит, нечего зря беспокоить меня и заранее договариваться.

— Мой господин велел мне низко поклониться вам, почтеннейший, — обратился слуга к Лу Наню. — Он просил передать вам, что давно уже наслышан о ваших исключительно высоких, талантах и все время мечтал о встрече с вами. Неотложные дела несколько раз подряд мешали ему осуществить это желание и заставляли нарушить свое слово. Поэтому он снова просит вас, назначить день, о котором я ему сообщу.

Объяснения слуги были так разумны, что Лу Нань поверил.

— Раз так, — сказал он слуге, — пусть приходит послезавтра.

Взяв у Лу Наня письменное приглашение, слуга в сопровождении привратника тем же путем отправился обратно; подъехав к плотине, затененной ивами, слуга сошел на берег, распрощался с привратником и поспешил доложить начальнику о приглашении Лу Наня.

Через день начальник уезда с утра пошел в ямынь, разобрал несколько дел и около полудня отправился к Лу Наню. Нужно заметить, что в это время стояла страшная жара. Солнце так пекло, что с Ван Цэнем уже несколько раз случались солнечные удары. Начальник уезда выехал из ямыня в самый полдень, когда солнце было как раскаленный огненный шар. От жары у Ван Цэня, как говорится, в глазах горело, а изо рта шел дым. Не проехал он и полпути, как все поплыло у него перед глазами, он свалился с паланкина и замертво остался лежать на земле. Напуганные слуги подбежали к Ван Цэню, уложили его в паланкин и повезли домой, где он вскоре очнулся. Придя в себя, начальник уезда тут же послал одного из своих слуг с извинениями к Лу Наню, а другого — за врачом. Не буду подробно останавливаться на его болезни, скажу лишь, что проболел он больше месяца и только после этого принялся за дела в ямыне.

Между тем, Лу Нань как-то раз, сидя у себя в кабинете и перебирая полученные подарки, наткнулся на чек, присланный начальником уезда.

«Так я с ним ни разу и не встретился, — подумал про себя Лу Нань. — Неудобно ведь зря получать подарки. Надо бы его пригласить, чтобы не быть его должником».

В середине восьмого месяца Ван Цэнь получил письмо от Лу Наня, в котором поэт приглашал начальника в свой сад любоваться луной в день*праздника полнолуния. Приглашение поэта как раз совпало с желанием самого Ван Цэня, так что последний очень обрадовался. Он написал ответную карточку и вручил ее посланцу со следующими словами:

— Передай мой низкий поклон твоему хозяину и скажи ему, что в назначенный день я непременно приеду.

Не забывайте, что Ван Цэнь был главой уезда. Разве у него было приглашение от одного только Лу Наня?! Местные богачи и чиновники, хорошо знавшие Ван Цэня, наперебой приглашали его на праздник полнолуния. У начальника уезда, который к тому же был еще большим любителем вина, не было никаких оснований сидеть дома. И, начиная чуть ли не с десятого числа, он только и делал, что ходил по гостям. Четырнадцатого числа Ван Цэнь, отказавшись от всех приглашений, остался дома и вместе с женой пил вино и любовался луной. Луна в эту ночь была необыкновенно красива: еще никогда она не была такой ясной и блестящей. Есть стихи, которые приведу здесь в подтверждение:

Все небо ясно. Лунное сиянье
Волною золотой течет, пронзая ночь.
Как жаль, что не всегда луна бывает полной
И служит нам тогда предвестником дурным.
И цепи гор, и реки — всюду осень.
Луна совсем одна плывет в ночной тиши,
И где-то одиноко льются звуки флейты.
Я дома. Захмелел и отдохнуть прилег.

Муж и жена целый вечер пили вино и пошли спать только тогда, когда они оба совсем захмелели. Напомню здесь, что начальник уезда только оправился после болезни и здоровье его еще не было полностью восстановлено; кроме того, он несколько дней подряд пьянствовал и, несомненно, в состоянии опьянения не считался со своим ослабевшим здоровьем. В этот вечер он сидел при росе до глубокой ночи и простудился. Все это послужило причиной того, что он снова заболел и, таким образом, опять нарушил свое обещание посетить Лу Наня. Только через несколько дней начальник уезда поправился. Как-то раз, когда он был свободен от служебных дел, он подумал о том, что теперь цветы коричного дерева в саду Лу Наня наверно уже совсем раскрылись и что хорошо было бы послать поэту какой-нибудь подарок, чтобы получить от него приглашение. Под рукой у начальника уезда оказались два кувшина*хойшаньского вина, присланные ему в подарок одним торговцем с правобережья Янцзы. Один из этих кувшинов он и послал Лу Наню. Последний, увидев прекрасное вино, о котором давно уже мечтал, очень обрадовался. «Какое мне, собственно, дело до его умения управлять уездом и до его литературных способностей, — подумал он. — Судя по подарку, он, безусловно, знает толк в вине». Лу Нань тут же послал со слугой записку, в которой просил начальника уезда притти к нему через день любоваться цветами коричного дерева. В подтверждение прелести этих цветов приведу здесь стихи:

Прохладные тени сплошною завесой
Ночную луну отделяют,
На небе сверкают миллионы жемчужин,
Порывами — ветер весенний.
В напевах *«Хуайнаньцзы»зачем призывать нам
Спасительной тени отраду?
Ведь можно средь пышных коричных деревьев
Спокойно укрыться от зноя.

С древних времен говорят: «все предопределено судьбой, без нее и глотка воды не выпьешь». Разве не удивительно, что начальник уезда, который является «отцом и матерью народа», не считаясь со своим высоким положением, сам собирался в гости к простому ученому? Кто ж виноват в том, что человек не всегда может сделать то, что ему хочется? Как раз в тот день, когда начальник уезда собирался отправиться к поэту, он еще спал, как его разбудили стуком колотушки и вошли с донесением о том, что управляющий отделом наказаний провинции Шаньси, господин Чжао едет в столицу и сейчас уже находится неподалеку от этого уезда. Этот Чжао был экзаминатором Ван Цэня, когда тот экзаменовался на степень*сюцая. Мог ли Ван Цэнь не оказать ему внимания? Получив это известие, он тотчас вскочил с кровати, умылся, причесался, вышел из ямыня, сел в паланкин и поспешил навстречу господину Чжао, распорядившись, чтобы к его возвращению было все приготовлено для торжественной встречи. Вы легко можете себе представить, что учитель и ученик, довольные друг другом, не собирались быстро расстаться. Чжао задержался у своего ученика на несколько дней, а за это время коричные цветы опали:

Цветы опали и тычинки,
Мерцая золотом, танцуют в ветре;
Ложась повсюду в беспорядке,
Всю землю ароматом напоили.

Скажу здесь, что Лу Нань был человеком непреклонным и решительным. Он не заискивал перед людьми, стоящими выше него и не гнушался низшими. Но, убедившись в том, что начальник уезда неоднократно принижал себя в изъявлении своей почтительности к нему и, видимо, уважает и ценит ученых, Лу Нань решил, что таким человеком не стоит пренебрегать.

Стояли последние дни девятого месяца. В саду Лу Наня распустились теперь самые различные хризантемы, из них три сорта были особенно ценными. Что же это были за сорта? Это — «перья аиста», «подстриженный бархат» и*«Сиши». Это все были крупные и необычайно красивые хризантемы, причем в каждом сорте имелись цветы самых разнообразных окрасок и оттенков, поэтому они очень ценились. Есть стихи о хризантемах, которые уместно здесь будет привести:

Они не борются в весеннем ветре
За редкий нежный аромат, —
В тумане осени, в наряде белом
Стоят, гордясь своей красой.
Сад окружен сплошной стеной деревьев,
Но листья все опали с них.
Целы лишь хризантем цветы, и льется
Вечерний тонкий аромат.

«Начальник уезда, — подумал про себя поэт, — несколько раз собирался посетить мой сад, но никак не мог до меня добраться. Почему бы сейчас не воспользоваться цветением хризантем и не пригласить его полюбоваться ими? Надо же отблагодарить его за внимание!». Рассудив так, поэт послал к начальнику уезда слугу с приглашением на следующий день притти посмотреть на хризантемы. Когда слуга Лу Наня пришел в уездное управление, Ван Цэнь сидел в ямыне и разбирал дела. Слуга вошел в зал, стал перед начальником уезда на колени и передал ему приглашение, сказав при этом:

— Мой хозяин низко кланяется вам, почтенный господин, и просит передать, что он специально приглашает вас завтра притти посмотреть на хризантемы, которые сейчас в полном цветении.

Ван Цэнь был не прочь полюбоваться хризантемами и давно уже подумывал об этом, но не мог решиться дать об этом знать Лу Наню, так как несколько раз подряд нарушал свое обещание. Теперь, когда он получил от Лу Наня специальное приглашение, он обрадовался так, как может обрадоваться голодный, получив приглашение к обеду. Прочитав приглашение, начальник уезда сказал:

— Поклонись своему господину и передай ему, что завтра утром я нанесу ему визит.

— Господин Ван Цэнь, — доложил слуга поэту, — просил вам низко поклониться и передать, что завтра с самого утра он придет.

Когда начальник уезда сказал, что он завтра утром придет, он просто сказал первое, что пришло ему в голову. А слуга еще неверно передал, прибавив от себя, что начальник уезда придет «с самого утра». Правда, при этом слуга меньше всего думал, что из-за него произойдет такая история, в результате которой начальник уезда смертельно обидится, а Лу Нань лишится всех своих богатств и окажется на краю гибели.

Вот уж поистине можно сказать: «вреду или пользе — твой язык причина, и рот — ворота счастья иль беды».

Сообщение слуги привело Лу Наня в смущенье: «Странный человек этот начальник уезда. С чего ему вздумалось назначить пир с самого утра? Может быть, он хочет притти пораньше, чтобы успеть насладиться прелестью моего сада?».

— Завтра ранним утром к нам пожалует начальник уезда, так что надо пораньше приготовить вино и закуски, — отдал Лу Нань распоряжение повару.

Услышав о том, что завтра с самого утра в их доме будет такой высокий гость, повар всю ночь хлопотал с приготовлениями, стараясь, чтобы к приходу начальника уезда все было готово.

На следующее утро Лу Нань отдал распоряжение привратнику:

— Если сегодня кто-нибудь придет ко мне, отказывай сразу, мне можешь не докладывать.

Затем Лу Нань написал парадную визитную карточку и послал с ней своего слугу навстречу начальнику уезда. Еще до утреннего завтрака все было готово к приему почетного гостя. В садовом павильоне «Ласточкина радость» был накрыт стол на двух человек с винами и угощениями. Все было сделано с такой пышностью и красотой, что поистине можно сказать: «одного пира в доме богача хватило бы бедняку на полгода».

Пока в доме Лу Наня шли приготовления к встрече почетного гостя, начальник уезда сидел в ямыне и вел дела. Он собирался, закончив разбор документов и донесений, тотчас же отправиться к Лу Наню. Среди бумаг, которыми занимался начальник уезда, оказалось донесение полицейского управления данного уезда, с которым были препровождены в его ямынь девять крупных преступников, обвинявшихся в значительных кражах. Об этом деле много говорили и раньше: это были грабители из района*Цинхэ; было известно, что наворованного добра у них очень много, а кому принадлежат награбленные вещи, до сих пор еще не было установлено. Начальник уезда был так возмущен этим делом, что сразу же начал пытать преступников.

Один из преступников, человек очень хитрый, когда его пытали, стал указывать, где и сколько спрятано золота и серебра. Говорил он долго, рассказывал подробно и, судя по его словам, выходило, что всего спрятано не меньше, чем на несколько сотен тысяч ланов. У начальника уезда страсть к наживе оттеснила мысли о вине на задний план. Прекратив пытки, он приказал сознавшемуся преступнику показать места, где хранится серебро, а надежному чиновнику с отрядом скороходов из ямыня велел сопровождать его. Остальных преступников было приказано запереть в тюрьму, предварительно отняв у них все их личные вещи.

Начальник уезда удалился к себе и стал ожидать известий. Так он просидел с утра до трех часов дня; за это время слуги два раза приносили ему вино и еду. Только к трем часам люди, отправившиеся на поиски наворованного добра, вернулись в ямынь.

— Странное дело, — доложили они, — все обшарили, везде обыскали, но не нашли и полмедяшки.

Начальник уезда, рассвирёпев, направился снова в зал, велел привести преступников и снова начал всех их пытать. Надо сказать, что посланные на розыски спрятанного добра стражники сами по дороге рассправились с грабителем, который водил их за нос, и сильно его избили. Как же мог этот человек вытерпеть новые побои и пытки? Как только его опять начали пытать, он сразу же замертво свалился на пол. Увидев, что преступник лежит без движения, начальник уезда испугался, позвал тюремщика и приказал ему привести преступника в чувство. Провозились с ним целый день, но в чувство так и не привели. Тогда у начальника уезда родился план:

— Уберите всех преступников в тюрьму, — распорядился он. — Завтра решим это дело.

Прислужники отлично поняли своего начальника: взяли мертвеца и вместе с остальными заперли в тюрьме. Никто при этом, конечно, не посмел и заикнуться о том, что преступник был мертв. В этот же вечер было заготовлено свидетельство о болезни арестованного с тем, чтобы на следующий день известие о его смерти не вызвало никаких подозрений.

Эти события в ямыне привели начальника уезда в дурное настроение. Но тут он вспомнил о приглашении Лу Наня и тотчас отправился к нему пить вино. Было уже около пяти часов пополудни, когда начальник уезда в сопровождении своей свиты подъехал к саду Лу Наня.

Напомню здесь, что поэт ждал начальника уезда с самого утра. Около одиннадцати часов, не дождавшись его, он послал слугу разузнать в чем дело. Слуга вернулся и доложил, что начальник уезда разбирает дела в ямыне. Лу Нань остался этим очень недоволен.

— Если он обещал притти с самого утра, зачем же до сих пор сидеть в ямыне? — проворчал поэт и снова стал ждать. Ждал он долго, но никаких вестей от начальника уезда не было.

В полдень он написал приглашение и снова послал слугу к начальнику уезда. Теперь поэт уже не на шутку сердился. «Я сам виноват, — думал он про себя. — Незачем мне было приглашать его. Придется терпеть. Недаром пословица говорит: „кто ждет, тот горячится“».

Лу Нань ждал, но не только начальник уезда не появлялся, не возвращался и слуга, посланный с письмом.

— Удивительно! — сказал Лу Нань и послал на разведки другого слугу, вскоре оба они вернулись.

— Начальник уезда все еще в ямыне, он там пытает кого-то, — доложил один из них. — Сторож сказал, что начальник сильно разгневан и его никак нельзя сейчас тревожить. Поэтому он меня не впустил и заставил ждать у двери. Не передав начальнику уезда вашего приглашения, я не осмелился вернуться домой.

Сообщение это рассердило Лу Наня. Когда он расспросил слуг поподробнее и узнал, что начальник уезда пытает грабителей, чтобы выведать, где они спрятали наворованное добро, он возмутился и подумал про себя: «Жадина и дурак! Чего же от него ждать! Хорошо, что я еще не успел принять его и подружиться с ним. Чуть было не ошибся в нем. Теперь-то, к счастью, я уже знаю ему цену».

Придя к такому выводу, Лу Нань приказал убрать со стола лишний прибор, а сам уселся на почетное место, приготовленное для гостя.

— Принесите мне сюда поскорей большую чашу*горячего вина, — приказал поэт, — освежусь немного!

— Как бы сейчас не прибыл почтенный господин, — робко заметили слуги.

— Эй, — закричал Лу Нань, — о каком таком господине выговорите! Стану я пить вино с этим жадиной и невеждой. Притом, он уже раз шесть обманывал меня, так что и сегодня, наверно, тоже не придет.

Когда хозяин злится, разве осмелятся слуги возражать? Поэту принесли вино. Приблизились служанки. Мотивы*гун и шан сменяли друг друга, струнные и духовые инструменты звучали в гармонии. Выпив несколько рюмок, Лу Нань подозвал служанку:

— Сделай-ка мне массаж! Сегодня целый день прождал это ничтожество, сейчас все тело ноет от усталости.

Отдав распоряжение, чтобы закрыли ворота сада, Лу Нань снял с себя головной убор и скинул верхнюю парадную одежду. Одна служанка массировала его, а остальные пели песни. Затем поэт велел принести рог носорога и несколько раз подряд наполнял и осушал его. На душе у него стало легче, он продолжал беззаботно пить вино и незаметно совсем захмелел. Все изысканные блюда и закуски он велел убрать и отдать служанке; себе оставил только простое фруктовое вино, выпил еще несколько рюмок и стал, как говорится, «пьян, как слякоть». Тогда он облокотился на стол и заснул, громко похрапывая. Слуги молча стояли вокруг него, не осмеливаясь тревожить хозяина.

Привратник, ничего не знал о том, что происходило в саду. Он привык, что хозяин его никому не отказывает в приеме и никого у себя насильно не задерживает, и поэтому обычно держал ворота сада всегда открытыми, свободно пропуская бесчисленных гостей в сад и из сада, так что сегодня на приказание хозяина закрыть ворота он не обратил внимания. Кроме того, он слышал о том, что хозяин ждет к себе начальника уезда, так что умышленно, на случай его появления, держал все двери открытыми. К вечеру, когда солнце уже стало садиться за гору, привратник увидел приближающийся поезд начальника уезда и поспешил доложить об этом хозяину. Вбежав в беседку, он увидел, что хозяин мертвецки пьян.

— Начальник уезда уже подъехал к воротам! — в испуге воскликнул привратник. — Как мог наш господин, не дождавшись высокого гостя, так напиться!

Услышав о прибытии начальника уезда, слуги в недоумении смотрели друг на друга, не зная, что им предпринять.

— Вино и угощение еще не тронуты, но ведь хозяина нашего не привести в чувство. Что же делать? — волновались слуги.

— Надо его растормошить, — посоветовал привратник, — пусть хоть пьяный, да встретит гостя. Ведь нельзя же, право, не оказать внимания такому высокому гостю, которого, к тому же, наш хозяин сам пригласил.

Столпившись около Лу Наня, слуги стали громко кричать. Но как они ни драли глотки, разбудить хозяина так и не удалось.

Вскоре в саду послышались голоса; это приближался начальник уезда со своей свитой. Не зная, как поступить, слуги в панике разбежались по саду и попрятались. В павильоне никого, кроме спящего Лу Наня, не осталось. Кто мог предвидеть, что все так случится, что из-за всего этого почтенный гость и хозяин-ученый станут врагами на всю жизнь, а прекрасный сад с редчайшими цветами превратится в весенний сон. Поистине:

Беде иль счастию — сам человек хозяин.

Вернемся теперь к начальнику уезда, который сразу же из ямыня направился к Лу Наню. Подъехав к воротам сада, он был очень удивлен тем, что поэт не только сам не вышел его встречать, но даже не выслал навстречу никого из слуг.

— Есть ли кто у ворот? — стали кричать наперебой сопровождавшие начальника люди. — Доложите поскорей, что приехал начальник уезда.

Никто не отвечал. Решив, что привратник пошел доложить хозяину, начальник уезда проворчал:

— Нечего кричать, войдем сами.

Начальнику уезда бросилась в глаза большая белая доска на воротах. На доске красовалась бирюзовая надпись: «Сад песен». Ван Цэнь вошел в сад, густо обсаженный деревьями. Пошел по извилистой тропинке и увидел арку с надписью: «Отрешение от мира». Пройдя под аркой, он свернул на тропинку, которая проходила меж густых сосен; в конце тропинки высились искусственные горы причудливых форм. Вдали в тумане виднелись башни и пагоды, повсюду росли цветы; густые бамбуки и деревья окружали сад. Восхищенный прелестью и тишиной сада, Ван Цэнь воскликнул: «чувства высокого человека, действительно, так необычны!».

Не слыша людских голосов и нигде не находя Лу Наня, начальник уезда не знал, как ему быть. Подумав немного, он направился наугад вглубь сада.

«Может быть, он пошел меня встречать по другой дорожке, и мы разминулись», — подумал про себя Ван Цэнь.

Люди Ван Цэня тоже бродили по саду, разыскивая поэта. Наконец Ван Цэнь дошел до большого павильона. Его взору предстали сотни хризантем, на цветах, словно мерцающие звезды, блистала роса; тысячи веточек тамариска переплетались между собой, поблескивая в вечернем тумане. Апельсины, теснясь и придавливая друг друга, отливая золотом, свисали с деревьев. Сотни и тысячи розовых и тёмнокрасных лотосов росли в пруду у берега. Различные краски — то яркие и густые, то бледные и светлые, где светлозеленые, где пунцовокрасные — переливались наверху и внизу. Утки самых различных пород плескались в воде.

«Раз он пригласил меня любоваться хризантемами, наверно ждет меня в этом павильоне», — подумал про себя Ван Цэнь и сошел с паланкина.

Подойдя к павильону, начальник уезда заглянул в него: никаких приготовлений к встрече гостя не было видно; за столом, на почетном месте, кто-то сидя спал и громко храпел. Человек этот был бос, голова его была непокрыта. Кроме него, ни одной живой души нигде не было видно. Слуги, сопровождавшие Ван Цэня, бросились будить спящего:

— Начальник уезда здесь. Что же ты не встаешь!

Присмотревшись к спящему, Ван Цэнь заметил, что одежда его не была похожа на одежду простолюдина, кроме того, рядом с незнакомцем лежали шапка и домашнее платье ученого.

— Не кричите! — приказал начальник уезда. — Посмотрите лучше, кто это такой.

Слуга начальника уезда, обычно приходивший в этот сад с записками от своего хозяина, вгляделся в спящего и сразу признал, в нем Лу Наня.

— Это не кто иной, как сам Лу Нань: он напился и свалился здесь, — объяснил слуга.

Начальник уезда побагровел и в страшной злобе воскликнул:

— Поступить так непочтительно, как эта тварь! Пригласить меня для того, чтобы затем так опозорить.

Ван Цэнь хотел было приказать слугам немедленно вытоптать все цветы и обломать кусты, но, поразмыслив немного, решил, что это не выход. Разъяренный, он поспешил сесть в паланкин.

— Домой! — приказал он носильщикам.

Носильщики подняли паланкин и понесли его; когда вся процессия выходила из ворот сада, здесь попрежнему никого не было. Приближался вечер. Впереди паланкина зажгли факелы, освещая дорогу. Слуги, сопровождавшие паланкин, качая головами, шептались друг с другом:

— Где ж это видано, чтобы кандидат на получение чина посмел с таким пренебрежением отнестись к начальнику уезда.

«…за столом, на почетном месте, кто-то сидя спал и громко храпел».

Слова эти донеслись до слуха Ван Цэня и привели его в еще худшее расположение духа.

«Хоть он и высокий талант, — рассуждал про себя начальник уезда, — но все же в какой-то мере он мне подчинен. Сколько раз я просил его притти ко мне, а он отказывался. Тогда я выразил желание сам его навестить и послал ему ценный подарок. Я смело могу сказать о себе, что был к нему весьма снисходителен и проявил должное уважение к его таланту. Как же он посмел поступить так непочтительно, так меня опозорить! Если бы он имел дело не с уездным начальником, а с простым смертным, и то он не должен был бы так поступать».

Нечего говорить о том, что начальник уезда не успокоился и тогда, когда вернулся к себе домой.

Между тем, слуги Лу Наня, попрятавшиеся от начальника уезда, стали теперь со всех сторон сбегаться к павильону, чтобы посмотреть на своего хозяина. Тот продолжал крепко спать. Проснулся он только с наступлением ночи.

— Как только вы заснули, — сообщил ему один из слуг, — приехал начальник уезда. Увидев, что вы спите, он тут же уехал.

— Ну и что ж тут такого? — сказал поэт.

— Ничтожные ваши слуги боятся, что вам трудно будет потом оправдаться перед начальником уезда. Ведь он впервые приехал к вам, а вы не приняли его, — возразил слуга.

— Надо же было, чтобы все так вышло! — досадовал Лу Нань. — Всыпьте привратнику тридцать палок! Как он посмел ослушаться меня и не закрыть ворота? А этот невежа явился-таки; посмотрите, как он мне тут все запакостил. Пусть садовник завтра с утра принесет воды, вычистит, вымоет и приведет в порядок дорожки, по которым он проходил.

Затем Лу Нань приказал отправиться в ямынь, разыскать слугу начальника уезда, приносившего ему записку от Ван Цэня, и вернуть ему для передачи его хозяину подаренный чек и кувшин хойшаньского вина. Нечего говорить о том, что приказ Лу Наня был тотчас выполнен: один из его слуг пошел в ямынь и снес все, что ему было велено.

Вернемся к начальнику уезда.

Заметив, что Ван Цэнь пришел не в духе, жена спросила его:

— Ты ведь вернулся с пира, почему ж ты такой сердитый?

Выслушав рассказ мужа, она обрушилась на него:

— Ты сам во всем виноват, нечего удивляться его поступку. Ты «отец и мать народа», все должны бояться тебя и уважать. А ты, мало того, что тебя несколько раз подряд унижали, так ты еще сам стал напрашиваться на визит к какому-то простолюдину. Пусть он талантливый человек, но тебе-то до этого какое дело! Может быть, это оскорбление послужит тебе хорошим уроком.

Упреки жены подлили масла в огонь. Ван Цэнь уселся в большое кресло и молча, злобно нахмурив брови, просидел в нем целый вечер.

— Нечего злиться, — сказала жена, — с древних времен говорят: «начальник уезда всесилен».

Этих слов было вполне достаточно, чтобы вывести начальника уезда из состояния оцепенения: в одну секунду мысли о сострадании к таланту и об уважении к ученому человеку сменились желанием затеять судебное дело, причинить человеку зло. Правда, в этот день Ван Цэнь ни с кем не поделился своими мыслями, но на сердце у него было неспокойно: все время думал он о том, каким путем навредить Лу Наню. Теперь его могла удовлетворить только смерть поэта. Не буду говорить о том, как начальник уезда провел эту ночь, скажу лишь, что на следующий день, сразу после утреннего приема в ямыне, он решил посоветоваться обо всем со своим ближайшим помощником, секретарем канцелярии Тань Цзунем — большим пройдохой, хитрым и опытным служакой. Человек этот всегда был в курсе дел своего начальника и часто брал для него взятки. Рассказав Тань Цзуню о визите к поэту, начальник уезда признался секретарю, что намерен отомстить своему обидчику.

— У вас, мой господин, есть все основания обвинить поэта, — ответил Тань Цзунь. — Надо только найти какой-нибудь внушительный предлог, приписать ему какое-нибудь значительное преступление, сделать так, чтобы не оставить для него никаких лазеек, — вот тогда вы сможете быть уверены в успехе дела. Боюсь, что сейчас у вас маловато материалов для обвинения; как бы дело, не обернулось против вас самих!

— Почему так? — удивился начальник уезда.

— Лу Нань — мой земляк. Я знаю, что он очень богат и что среди его знакомых и друзей есть много людей, занимающих высокие посты. Поэт нередко позволяет себе много вольностей, но все отдают дань его таланту, никто не считает его проказы особым нарушением закона и не придает серьезного значения его выходкам. Допустим, что мы его арестуем: у такого человека, как он, всегда, конечно, найдется сильная рука. Дело дойдет до высших властей — его оправдают, а если и нет, то уж во всяком случае не вынесут ему смертного приговора. Тогда, затаив против вас злобу, разве не сумеет он обернуть дело против вас самого?!

— Ты, конечно, прав. Но я не думаю, чтобы за таким легкомысленным человеком, как Лу Нань, не было каких-нибудь значительных проступков. Поди-ка все хорошенько разнюхай. А я тогда уж найду выход.

Тань Цзунь, во всем послушный своему начальнику, пошел выполнять его поручение. Не успел он уйти, как начальнику уезда принесли его чек и вино, возвращенные Лу Нанем. При виде всего этого к начальнику уезда вернулось его прежнее дурное настроение.

— Какое ты имел право принимать от него обратно эти вещи? Сейчас прикажу, чтобы тебе дали двадцать палок! — не зная, на ком выместить свою злобу, обрушился он на слугу, но тут же отпустил его и дал ему денег на вино.

Действительно, «когда б друг другу не вредили, не знали б ненависти люди!».

Выполняя приказ начальника, Тань Цзунь повсюду разузнавал и расспрашивал о Лу Нане, ища нельзя ли к чему-нибудь придраться. Проходили дни и месяцы, наступила зима, а старания Тань Цзуня пока ни к чему не привели. Начальник уезда не переставал торопить своего секретаря, но затевать дело пока не решался.

Как-то днем, когда начальник уезда сидел у себя дома и с тоской думал о том, что, вероятно, так и не удастся придраться к поэту, он увидел через окно, что к ямыню бежит какая-то женщина. Когда она подбежала ближе, он разглядел, что это была Цзинь — жена Ню Чэна, младшего брата его слуги Ню Вэня. Женщине было лет тридцать, и она была очень недурна собой.

— Десять тысяч лет счастья, — произнесла женщина обычное приветствие, подойдя к ямыню и увидев Тань Цзуня. — Как хорошо, что я вас застала! Господин секретарь, не скажете ли, где наш старший брат?

— Ню Вэнь у главных ворот ямыня. Для чего он тебе понадобился?

— С вашего разрешения, уважаемый секретарь, я сейчас все расскажу. Дело в том, что когда-то мой муж одолжил у Лу Цая, слуги господина Лу Наня, два лана серебром. Два года подряд мой муж выплачивал ему проценты. В этом году мой муж батрачил у господина Лу Наня, а там принято выплачивать батракам половину годового заработка в конце года. В тот день, когда Ню Чэн получал жалованье, хозяин угостил его вином, и муж был очень доволен. Не успел он выйти от хозяина, как его остановил Лу Цай, потребовавший от него возвращения долга. Ню Чэн сказал ему, что мы рассчитывали на полученное жалованье купить все, что полагается для празднования нового года, так что сейчас отдать ему деньги он не может. Лу Цай настаивал на своем. Спор перешел в драку. Мой муж*обругал Лу Цая нуцаем и был за это избит братьями Лу Цая. Муж обиделся и, сдерживая злобу, отправился домой. После хозяйского угощения он был разгорячен; когда он дрался, грудь у него была открыта, и он простудился. В ту же ночь у мужа начался жар. Сегодня уже восьмой день, как он болеет. Даже капли воды не может проглотить. Врач сказал, что болезнь очень тяжелая и что вряд ли он поправится. Теперь остается только ждать его смерти. Об этом я и пришла рассказать нашему старшему брату.

Слушая рассказ женщины, Тань Цзунь еле сдерживал свою радость.

— Ах, вот в чем дело! — сказал он. — Если все обойдется, так ладно. А вот если муж умрет, сейчас же прибеги мне сказать. Можешь на меня положиться. Я замолвлю за тебя словечко перед начальником уезда, и мы*заставим Лу Наня пораскошелиться! Так что проживешь в довольстве до конца своих дней.

— Если господин секретарь согласился мне помочь, что я могу желать лучшего! — радостно воскликнула женщина.

Во время их разговора подошел Ню Вэнь. Цзинь рассказала ему все, и они вместе направились домой. Когда они выходили из ворот ямыня, Тань Цзунь прокричал им вдогонку:

— Если что-нибудь стрясется, сразу же сообщите мне!

Не прошло и часа, как Цзинь и Ню Вэнь были дома. В комнате царила абсолютная тишина: дыхания больного не было слышно. Подойдя к кровати, они ужаснулись: больной лежал, неподвижно вытянувшись на кровати. Когда он умер, не известно. Цзинь заплакала во весь голос. Действительно:

Супруги при жизни, скажу вам по правде,
Не больше, чем птицы из рощи одной:
*«Великому сроку»предел наступает,
И каждый своею дорогой летит.

На плач вдовы со всех сторон сбежались соседи.

— Подумать только, — причитали они. — Ведь он же был здоров и силен, как тигр! Как мог он так скоро умереть! Бедный, бедный!

— Хватит плакать! — сказал Ню Вэнь вдове. — Прежде всего надо сообщить о его смерти моему хозяину, а потом уж позаботимся об остальном.

Цзинь попросила соседей присмотреть за домом и покорно пошла за Ню Вэнем.

«Наверно они пошли жаловаться в ямынь, — решили соседи. — Раз с нашим соседом случилось такое несчастье, надо бы и нам пойти в ямынь дать показания, а то как бы нас не запутали в это дело».

Рассудив так, соседи Ню Чэна тотчас отправились в ямынь.

Тем временем известие о смерти Ню Чэна обошло ближние и дальние селения. Доложили об этом и Лу Наню. Надо сказать, что до Лу Наня уже давно доходили слухи о том, что Лу Цай во всю занимается ростовщичеством, сдирая три шкуры с должников. Когда слуги рассказали Лу Наню о том, что Лу Цай избил его батрака, и объяснили, из-за чего возникла драка, Лу Нань пришел в ярость и в тот же день прогнал Лу Цая, приказав предварительно дать ему тридцать палок и отобрать долговую расписку Ню Чэна. Эту расписку поэт собирался вернуть батраку, когда тот придет жаловаться на Лу Цая. Теперь, узнав о том, что Ню Чэн умер, поэт приказал слугам найти Лу Цая и отвести его в ямынь. Кто мог знать, что Лу Цай, тоже прослышав о смерти Ню Чэна и понимая, что придется за это отвечать, уже давно скрылся неизвестно куда.

Между тем, Ню Вэнь и Цзинь, запыхавшись, прибежали в ямынь и доложили о случившемся Тань Цзуню. Последний, очень обрадовавшись, побежал сообщать об этом начальнику уезда. Затем он вышел к ожидавшим его родственникам умершего, научил их, что нужно говорить, а сам тотчас настрочил донос, в котором обвинял Лу Наня в том, что он отравил Ню Чэна за то, что жена батрака отказалась сожительствовать с поэтом. Состряпав донос, он*приказал Цзинь и Ню Вэню бить в барабан и кричать о несчастье, случившемся в их семье. Ню Вэнь, подчиняясь его распоряжению, приказал жене брата делать то же, что будет делать он сам, и оба они,*не считаясь с тем, что «трижды семь — двадцать один», схватили палки и стали изо всех сил бить ими по барабану, в один голос громко крича о своей обиде и прося помощи закона. Слуги ямыня, предупрежденные Тань Цзунем, не стали им мешать. Услышав барабанный бой, начальник уезда поспешил выйти в присутствие и распорядился, чтобы к нему привели пострадавших. В то время, когда начальник уезда просматривал жалобу, явились со своими показаниями соседи покойного. Начальник уезда не пожелал их выслушать: все его внимание было устремлено на донос, составленный Тань Цзунем. Лишь прочитав донос, Ван Цэнь для проформы задал собравшимся несколько вопросов, а затем, не написав даже ордера на арест, вручил Тань Цзуню*палочку и приказал служителям немедленно отправиться за Лу Нанем, чтобы привести его в ямынь.

Людей, отправляющихся к Лу Наню, Тань Цзунь напутствовал следующими словами:

— Начальник уезда считает это дело очень важным. Поэтому, когда вы войдете в дом Лу Наня, хватайте всех, кто попадется, кроме женщин и детей, и тащите в ямынь.

Служители ямыня знали, конечно, о злобе, которую питал начальник уезда к Лу Наню. Но в то же самое время они слыхали, что Лу Нань — человек богатый, что у него много слуг, и понимали, что они не смогут проникнуть в дом поэта, если их пойдет всего несколько человек. Поэтому они собрали всех, кто был в ямыне; набралось человек пятьдесят, и вся эта толпа, как разъяренные тигры, бросилась за Лу Нанем.

Стояла середина зимы. Дни были короткие. Время приближалось к вечеру. Красные облака находили друг на друга, северный ветер пронизывал до костей, было очень холодно. Тань Цзунь, желая выслужиться перед начальником уезда, дал людям денег на вино, так что служители ямыня по дороге к Лу Наню подогревали себя вином.

Вся ватага во главе с факельщиками подбежала к воротам, выломала их и с криками ворвалась в сад. Они хватали всех, кто им попадался на пути. Слуги Лу Наня, не понимая, что происходит, шарахались в сторону и падали, сбиваемые с ног ворвавшейся толпой. Дети плакали, женщины кричали, не зная, куда спрятаться.

В это время жена Лу Наня вместе со своими служанками грелась у печки. Услышав страшный шум в саду, она решила, что начался пожар, и приказала служанкам пойти посмотреть, в чем дело. Не успели служанки еще сойти с места, как в комнату вбежал слуга:

— Хозяйка! Несчастье! В сад ворвалась целая толпа каких-то людей с факелами!

Жена Лу Наня решила, что в дом ворвались грабители, и так испугалась, что от страха у нее зуб на зуб не попадал.

— Скорей заприте дверь! — приказала она служанкам.

Не успела она договорить, как в комнату ворвался свет факелов. Служанки, не зная, куда спрятаться, метались по комнате и кричали:

— Спасите нас, помогите нам небесные силы!

— Что вы там мелете ерунду! — прикрикнули на них вбежавшие. — Мы служители из ямыня: пришли сюда, чтобы арестовать Лу Наня. Чего же голосить и звать на помощь!

Жена Лу Наня сразу поняла, что все это дело рук начальника уезда, который, вероятно, решил отомстить поэту за нанесенное оскорбление и затеять против него дело. Пытаясь запугать ворвавшихся, она стала кричать на них:

— Раз вы не грабители, а служители ямыня, то должны знать, как себя вести! Я уверена, что ничего страшного не произошло. Наверно какая-нибудь чепуха, вроде земельных дел, подворных налогов или регистрации брака. Почему же вместо того, чтобы притти днем, вы являетесь среди ночи, ведя за собой целую толпу с факелами и палками, и, как разбойники, врываетесь в дом? Вот я завтра пойду в ямынь и расскажу там обо всем. Посмотрим, что вы тогда запоете?!

— Нам только нужно, чтобы вы сказали, где Лу Нань, а там можете жаловаться, — нагло заявил один из служителей ямыня и подал знак, по которому люди бросились обыскивать комнату. Набив карманы безделушками и драгоценностями, они перешли в помещение, предназначенное для наложниц. Женщины, при виде ворвавшихся в комнату людей, от страха попрятались под кровати. Обыскав все и не найдя Лу Наня и здесь, посланцы из ямыня, рассчитывая, что хозяин должен быть в садовом павильоне, толпой повалили в сад.

Они не ошиблись: Лу Нань с гостями сидел в своем павильоне и пил вино. По бокам стояли служанки и пели. Слуга, посланный на розыски Лу Цая, докладывал в это время хозяину о том, что Лу Цай исчез. Вдруг с криком к павильону подбежали двое слуг:

— Хозяин, беда пришла!

— Что случилось? — спросил поэт пьяным голосом.

— Ничего не знаем, только целая толпа ворвалась в наш дом. Люди грабят, хватают всех, кто попадается под руку. Сейчас они ворвались в ваши покои.

Гости Лу Наня испугались, опьянение быстро прошло.

— Что ж это такое? — возмутились они и поднялись со своих мест, собравшись пойти посмотреть, в чем дело.

Лу Нань и не подумал встать с места. Через несколько минут перед павильоном замелькали огни, и целая толпа с громкими криками «Быстрей поднимайтесь!» ворвалась в павильон. Служанки, не находя места, где можно было бы спрятаться, в испуге стали метаться по павильону.

— Кто вы такие? — закричал разъяренный поэт. — Как вы смеете так врываться в мой дом! Я сейчас же позову людей и прикажу вас арестовать!

— Начальник уезда приказывает вам явиться для объяснений, — ответил старший из служителей ямыня. — Так что не вам бы говорить об арестах! Живее поворачивайтесь, живей! — кричали они, набрасывая веревку на шею Лу Наня.

— В чем я провинился? — негодовал поэт. — Раз так, никуда не пойду, что вы тогда со мной сделаете?!

— Если вы хотите знать, я объясню вам, в чем дело. Начальник уезда уже не раз приглашал вас к себе, а вы не приходили и думали, что все это вам так сойдет, а вот сегодня наш господин приказал во что бы то ни стало арестовать вас и привести к нему.

Поэт сопротивлялся. Служители затянули веревку и потащили его за собой. Вместе с Лу Нанем было арестовано человек пятнадцать из его слуг. Посланцы из ямыня собирались арестовать даже гостей Лу Наня, но, признав в них известных ученых и местных богачей, испугались и оставили их в покое. Протискиваясь сквозь толпу, служители ямыня вышли из сада и с шумом и криками направились прямо в ямынь. Еще не оправившиеся от волнения гости Лу Наня шли следом, чтобы разузнать, что произошло. Попрятавшиеся было слуги стали вылезать из своих укрытий. Жена Лу Наня приказала слугам пойти в ямынь, узнать, что случилось, и дала им для этого денег.

Тем временем начальник уезда сидел в ямыне и ожидал возвращения своих людей. Перед ямынем стояли служители с факелами в руках. Вокруг было светло, как днем, и совершенно тихо. Но вот привели Лу Наня и его слуг; арестованные были доставлены прямо к главному входу и введены в зал. Когда поэт поднял голову и взглянул на начальника уезда, он увидел на лице Ван Цэня столько ненависти и злобы, что ему показалось, — будто перед ним стоит сам повелитель ада, а служители ямыня, выстроившиеся в два ряда по обеим сторонам от своего начальника, ничем не отличались от злых духов — служителей ада. Люди Лу Наня при виде всей этой страшной картины задрожали и в испуге попадали на колени.

— Лу Нань и другие арестованные приведены в ямынь, — доложили служители, став на колени перед своим начальником. Здесь же коленопреклоненно стояли Ню Вэнь и Цзинь. Один Лу Нань продолжал стоять, выпрямившись во весь рост. Начальник уезда, заметив, что поэт не становится на колени, бросил на него пристальный взгляд и с презрительной улыбкой промолвил:

— Этакий невежа! Если ты смеешь так держать себя перед начальником уезда, неудивительно, что ты не знаешь никаких преград в тех бесчинствах, которые творишь у себя дома. Я и говорить с тобой не стану, просто посажу тебя в тюрьму и дело с концом!

Лу Нань на несколько шагов вышел вперед и, попрежнему не опускаясь на колени, сказал:

— Могу и в тюрьме посидеть. Только прежде вы должны объяснить, в чем я так провинился, что ваши люди врываются ко мне ночью и грабят мой дом.

— Ты убил честного человека по имени Ню Чэн из-за того, что его жена отказалась вступить с тобой в сожительство, — ответил начальник уезда. — По-моему, это достаточно большое преступление.

— Я-то думал, действительно, какое-нибудь страшное преступление, — ответил с презрительной улыбкой Лу Нань. — Оказывается, речь идет о Ню Чэне. Если вы судите меня за него, то вам следует только взыскать с меня штраф. К чему же устраивать из этого целое дело? Этот самый Ню Чэн работал у меня батраком; его избил мой слуга и от этого Ню Чэн умер. Все это так, но ко мне-то это не имеет ни малейшего отношения. Даже если бы я сам убил своего батрака, и то вы не могли бы приговорить меня к смерти. Вы хотите свалить вину на меня и обвинить меня в преступлении, которого я не совершал, чтобы отомстить мне таким образом за обиду, которую я нанес вам лично. Конечно, под пытками вы можете заставить меня признаться в чем угодно; боюсь только, что вся эта история вызовет всеобщее возмущение вами.

— Ты убил свободного человека, — закричал Ван Цэнь, — а перед*«ушами и очами народа» ложно утверждаешь, что человек этот был твоим батраком. Ты проявляешь неуважение к должностному лицу, не желая стать перед ним на колени. Если ты здесь, в зале присутствия, позволяешь себе так безобразно вести себя, то нетрудно себе представить, какие беззакония ты творишь вообще! Убил ты кого-нибудь или не убил, безразлично! Достаточно и того, что ты сейчас бунтуешь против «отца и матери народа»! Дать ему палок!

Служители ямыня, все как один, бросились выполнять приказание начальника: подбежали к Лу Наню и стали вязать ему руки.

— Человека можно убить, но нельзя его подвергать бесчестию! — закричал Лу Нань. — Я не баба, чтобы пугать меня разговорами о смерти. Ты лучше поскорей разберись в этом деле; если я заслуживаю смерти — убей меня, если меня надо резать на куски — режь, но бесчестия я не потерплю.

Служители, для которых слова Лу Наня ничего не значили, повалили поэта на пол и нанесли ему тридцать ударов палками.

— Хватит! — распорядился начальник уезда и приказал Лу Наня и его слуг заключить в тюрьму.

Хозяин квартала, в котором жил Ню Чэн, получил приказание купить для покойного гроб, совершить похоронный обряд, а затем доставить гроб с телом Ню Чэна в ямынь для освидетельствования.

Брат и жена покойного вместе со свидетелями ждали, пока приступят к разбору дела.

Когда Лу Нань, весь окровавленный, поддерживаемый двумя слугами, выходил из главных ворот ямыня, он громко смеялся.

Друзья поэта, давно уже поджидавшие его у выхода, подошли к нему и спросили:

— За что вас так избили?

— Начальник уезда, видите ли, мстит мне за обиду, только и всего. Надо же ему было предъявить мне какое-нибудь обвинение, вот он и воспользовался тем, что мой слуга Лу Цай якобы убил человека, и взвалил это преступление на меня.

— Какая несправедливость! — возмутились друзья Лу Наня. Мы уже договорились о том, что завтра самые почтенные и влиятельные жители уезда пойдут в ямынь и по душам побеседуют с начальником уезда. Нет сомнения в том, что он, опасаясь пересудов, освободит вас.

— Это дело не стоит того, чтобы вы себя затрудняли, ответил Лу Нань, — пусть делает, что хочет! У меня к вам есть другое дело. Не откажите в любезности зайти ко мне домой и передать, что я велел прислать в тюрьму побольше вина.

— После того, что с вами случилось сегодня, вам следовало бы поменьше пить, — возразили друзья Лу Наня.

— Самое драгоценное в человеческой жизни — это делать то, что тебе хочется, — ответил на это с улыбкой поэт. — Бедность или богатство, слава или позор — все это вещи, которые от нас не зависят, что ж мне о них думать! Неужели из-за того, что начальник уезда собирается причинить мне неприятности, я не должен пить вина?

Едва успел поэт кончить фразу, как появился тюремщик, который стал толкать его в спину, приговаривая:

— Иди-ка скорей в тюрьму, в другой раз поговоришь!

Надо сказать, что тюремщик этот, некий Цай Сянь, был человеком, всячески угождавшим начальнику уезда, и последний на него очень полагался.

— Ах ты гадина! — набросился на него поэт с вытаращенными от злобы глазами. — Какое тебе дело до того, что я разговариваю!

— А как же! — закричал тюремщик, тоже вспылив. — Ты теперь просто преступник, так что оставь-ка лучше свои барские замашки!

— Какой я преступник! — рассвирепел Лу Нань. — Вот возьму и не пойду в тюрьму, что ты мне тогда сделаешь?

Цай Сянь собирался еще что-то ответить поэту, но несколько благоразумных свидетелей этой сцены оттолкнули тюремщика и после долгих настояний убедили Лу Наня войти в тюрьму. Друзья Лу Наня разошлись по домам. Нечего говорить о том, что слуги Лу Наня, возвратившись домой, подробно рассказали обо всем случившемся жене своего хозяина.

Напомню здесь и о том, что Тань Цзунь, неотступно шпионивший за Лу Нанем, вышел вслед за ним из ямыня и подслушал весь его разговор с друзьями, который слово в слово передал начальнику уезда. На следующий день начальник уезда, притворившись больным, не выходил в зал суда и не разбирал никаких дел, так что, когда к нему пришла делегация местных чиновников, присланная друзьями Лу Наня, слуги, дежурившие у ворот, даже не приняли у пришедших визитных листков. После их ухода начальник уезда вошел в присутствие, приказал ввести всех преступников и вызвать Цзинь и других свидетелей по этому делу. Из тюрьмы были приведены Лу Нань и его слуги. Затем был внесен и освидетельствован труп Ню Чэна. Несмотря на то, что на трупе были всего лишь царапины, свидетели по этому делу, предупрежденные о намерениях начальника уезда, показали, что покойного тяжело избили. Местные жители, до которых дошли слухи о том, что Лу Нань является личным врагом начальника уезда, в один голос заявили, что Лу Нань — убийца Ню Чэна.

Начальник уезда велел Лу Наню подойти, достал договор Лу Наня с батраком Ню Чэном и, заявив Лу Наню, что этот договор фальшивый, разорвал его на мелкие куски. Подвергнув Лу Наня жестоким пыткам, начальник уезда тут же приговорил его к смертной казни. Кроме того, он приказал дать Лу Наню двадцать тяжелых ударов палками, на руки и на шею надеть длинную кангу и заключить в камеру для смертников. Все слуги Лу Наня, получив по тридцать палочных ударов, были приговорены к трем годам каторжных работ. В зал были призваны поручители, которым было приказано зорко следить за преступниками впредь до следующих распоряжений. Жена и брат покойного Ню Чэна, свидетели и все привлеченные по этому делу разошлись по домам.

Приказав секретарям проверить все документы, связанные с этим делом, начальник уезда принялся писать пространное объяснение, не забыв при этом во всех подробностях доложить о неповиновении Лу Наня и о пренебрежении, с которым поэт относится к должностным лицам. Состряпав такой документ, Ван Цэнь послал его выше по начальству, не обращая никакого внимания на увещевания влиятельных лиц своего уезда. Стихи могут служить этому подтверждением:

Начальник уезда мог с древних времен
Любую семью разорить.
И даже *Ечжан, не виновный ни в чем,
И то испугался б его.
Высокий ученый вчера еще жил
В довольстве, не зная беды.
Сегодня в саду знаменитом его
Цветы без присмотра растут.

Лу Нань — человек из знатной семьи. Бывало вскочит у него на теле какой-нибудь прыщ или нарыв, тут же зовут врача, чтобы оказать ему помощь. Нет ничего удивительного в том, что после таких побоев он долго лежал без сознания. К счастью, люди, сидевшие вместе с ним, знали, что Лу Нань — богатый человек, позаботились о нем и тотчас достали целебную мазь. Кроме того, жена Лу Наня попросила врача оказать ему помощь; так что не прошло и месяца, как благодаря общим усилиям Лу Нань поправился.

Друзья Лу Наня не забывали о нем и постоянно приходили в тюрьму навещать его. Тюремщики получали от посетителей деньги, были очень довольны этим и беспрепятственно пропускали к поэту всех, кто приходил. Цай Сянь был единственным тюремщиком, который старался во всем угождать начальнику уезда и каждый раз бежал ему докладывать о посетителях Лу Наня.

Как-то раз, предупрежденный Цай Сянем, начальник уезда отправился в тюрьму, где он, действительно, застал приятелей Лу Наня. Так как все это были люди влиятельные и известные, Ван Цэнь ничего не посмел им сделать и разрешил привратникам пропустить их к поэту. Однако тут же он приказал дать Лу Наню двадцать палок, а тюремщиков жестоко избить. Тюремщики отлично понимали, что все это дело рук Цай Сяня, но им ничего не оставалось, как молчать, стиснув зубы. Что могли они сделать против Цай Сяня, который для начальника уезда был своим человеком.

Лу Нань привык общаться с талантливыми и знатными людьми, носить парчевые одежды, есть отменные блюда. Глаза его любовались деревьями и бамбуками, цветами и травами; слух его услаждали звуки свирелей и флейт. С наступлением вечера к нему приходили красавицы-наложницы, и он то прижимал к себе одну в красном одеянии, то ласкал другую в лазоревых шелках. Он жил беззаботно, как небожитель. Теперь же, в тюрьме, он жил за непроницаемыми стенами, в камере, где не поместилась бы и половина его тахты; перед его глазами были теперь постоянно одни лишь смертники, которые своими свирепыми лицами, руганью, спорами и криками напоминали Лу Наню сборище бесов. В ушах его непрерывно стоял звон цепей и шум колодок и наручников. С наступлением вечера звучали окрики ночной тюремной стражи, сопровождаемые ударами в колотушку и в гонг, — все это походило на бесовские песни, разрывало тоскою душу поэта. Лу Нань был человеком выносливым, но, очутившись в такой обстановке, он не мог не страдать.

Лу Нань сожалел о том, что у него не могут тут же вырасти крылья, которые помогли бы ему вылететь из тюрьмы, что у него нет топора, которым он мог бы прорубить стену и освободить себя и всех преступников. Каждый раз при воспоминании о том, какому позору его подвергли, у Лу Наня волосы на голове вставали дыбом.

«Я всю свою жизнь был честным человеком и вдруг ни за что ни про что попался в руки этому разбойнику, — рассуждал про себя Лу Нань. — Как смогу я теперь увидеть белый свет и вырваться из этой тюрьмы? А если мне и удастся отсюда вырваться, как стану я смотреть людям в глаза? Зачем нужна такая жизнь! Не лучше ли покончить с собой и сохранить свою честь?! Нет, так нельзя, нельзя, — тут же одумался поэт. — В древности просветленный князь*Чэн Тан был заключен в*башню Ся в Юли,*Сунь Бинь и*Сыма Цянь подверглись позору кастрирования. Если такие мудрые люди могли снести позор, то имею ли я право думать о самоубийстве? У меня знакомых — полна Поднебесная, продолжал рассуждать Лу Нань, — среди них немало знатных сановников. Неужели теперь, когда я нахожусь в таком тяжелом положении, они будут сидеть сложа руки и ждать моей гибели? Или, может быть, они не знают о тех оскорблениях, которым я подвергаюсь? Надо будет подробно написать им обо всем, что здесь происходит, чтобы они походатайствовали перед высшими властями о моем освобождении».

Лу Нань тут же написал несколько писем и через своих слуг разослал их во все концы. Среди друзей, к которым обратился поэт, были и состоящие в настоящее время в должности, были и чиновники, находящиеся теперь в отставке. Получив письма Лу Наня, все они забили тревогу. Одни из них направились прямо к начальнику уезда, требуя, чтобы тот помиловал поэта, другие послали в разные ведомства письма с просьбой освободить Лу Наня. Высшие ведомственные чиновники, основываясь прежде всего на том, что Лу Нань был одним из талантливейших людей века, написали по этому поводу обстоятельные протесты в уезд.

Вскоре Лу Нань получил письмо от одного сановника, в котором тот намекал поэту, что было бы хорошо, если бы родственники Лу Наня прислали от его имени жалобу, а также разослали по различным ямыням прошения об освобождении поэта. Получив это письмо, Лу Нань очень обрадовался и сразу велел своим домашним разослать во все ямыни жалобы на несправедливые действия Ван Цэня. Каждый ямынь, действительно, послал протесты в областное управление наказаниями с просьбой о пересмотре дела Лу Наня. Поэтому большая часть писем, исходящая в эти дни из областного управления, приходилась именно на тот уезд, где начальником был Ван Цэнь. В течение нескольких дней Ван Цэнь получил десятки писем, настоятельно требовавших освобождения поэта. Начальник уезда находился в полнейшей растерянности, а тут еще ему внезапно возвратили его собственное донесение, которое было признано недействительным. Через несколько дней из областного управления по судебным делам пришло правительственное распоряжение: Лу Наня вместе с материалами дела доставить в область. Начальник уезда понял, что дело это будут рассматривать в области, где Лу Наня, конечно, освободят, и не на шутку перепугался.

«Действительно, об этом негодяе можно сказать, что дух его проникает повсюду, — возмущался начальник уезда. — Как это он, находясь здесь, в тюрьме, сумел связаться с различными учреждениями и все подготовить. Если его освободят, то мне потом от него не поздоровится. Как же мне избежать ответа за все это? Ладно, раз начал дело, надо его доводить до конца! Если не вырвать траву с корнем, то потом беды не оберешься!».

В тот же вечер Ван Цэнь велел Тань Цзуню отправиться в тюрьму и приказать тюремщику Цай Сяню немедленно заготовить свидетельство о болезни Лу Наня, а ночью вывести поэта в уединенное место и покончить с ним.

Как жаль, что такой талантливый человек, как Лу Нань, должен ни за что погибнуть в этой страшной тюрьме!

Рассказ мой делится на две части. Сейчас расскажу вам о том, что в уезде Цзюньсянь помощником уездного инспектора по уголовным делам был некий Дун Шэнь, из чиновной семьи. Дела он вел энергично, служил со всем усердием, действовал всегда по закону, справедливо и милостиво. Дун Шэнь никак не мог согласиться с несправедливым решением начальника уезда по делу Лу Наня. Но так как он был всего лишь мелким чиновником, то не посмел вмешаться. Каждый раз, когда Дун Шэнь приходил по делам своей службы в тюрьму, он непременно заходил к Лу Наню побеседовать, так что вскоре заключенный и чиновник стали большими друзьями.

Случилось так, что как раз в тот вечер, когда Лу Наня по приказу начальника уезда вывели из тюрьмы, чтобы потихоньку убить, Дун Шэнь пришел в тюрьму с обходом. Не найдя поэта на месте, он потребовал объяснений у тюремщиков, но те не хотели ему ничего сказать. Только когда Дун Шэнь в негодовании прикрикнул на них, один робко заметил:

— Господин начальник прислал сюда секретаря Таня с приказанием покончить с Лу Нанем. Его уже увели отсюда.

— Уездный начальник ведь считается «отцом и матерью народа», как мог он пойти на такое дело?! — в гневе закричал помощник инспектора. — Не иначе, как это вы, мошенники, хотели нажиться на Лу Нане, но, увидев, что он не дает взяток, решили убить его. Скорее ведите меня к нему!

Тюремщики, не смея ослушаться, провели Дун Шэня в маленький темный переулок за тюрьмой, где они сразу же наткнулись на Тань Цзуня и Цай Сяня.

— Прекратить! — не своим голосом закричал помощник инспектора.

Перед ним на земле лежал Лу Нань. Все его тело, исполосованное ударами плетей, стало фиолетово-черным. Он был связан по рукам и ногам, а на лице лежал тяжелый мешок с землей. Дун Шэнь приказал снять мешок и стал звать на помощь. Судьбою не предназначено было Лу Наню умереть: поэт постепенно стал приходить в себя; его развязали, помогли ему дойти до тюрьмы, напоили горячим супом, и только тогда Лу Нань обрел дар речи и смог рассказать о том, как в тюрьму пришел Тань Цзунь и приказал Цай Сяню выполнить злодейский замысел.

Немного успокоившись, помощник инспектора приказал людям приглядеть за Лу Нанем, пока тот будет спать, а сам повел Тань Цзуня и Цай Сяня в комнату для дознаний.

Помощник инспектора отлично знал, что оба преступника действовали по распоряжению начальника уезда, но в то же самое время он понимал, что если сейчас вывести все это дело на чистую воду, начальник уезда ни в чем не признается. Он хотел было начать пытать Тань Цзуня, чтобы заставить его сознаться. Однако последний являлся правой рукой начальника уезда, и Ван Цэнь мог обвинить Дун Шэня в том, что он самовольно наказал его первого помощника, и тогда ему не поздоровится. Тогда Дун Шэнь позвал к себе одного Цай Сяня, решив заставить его признаться, что они вместе с Тань Цзунем задумали убить Лу Наня за то, что тот отказался дать им денег.

Вначале Цай Сянь только твердил о том, что он поступал по приказу начальника, и никак не хотел признаться в своей вине.

— Пытать его! — закричал в гневе Дун Шэнь.

Напомню здесь, что совсем недавно Цай Сянь донес на тюремщиков, что они пропускают к Лу Наню гостей. После этого начальник уезда сам осмотрел тюрьму и приказал всех их высечь. Теперь тюремщики не хотели упустить удобного случая, чтобы отомстить своему врагу: они подобрали парочку таких коротких и таких крепких тисок, что как только началась пытка, Цай Сянь тотчас стал неистово кричать и несколько раз подряд признал свою вину. Добившись цели, помощник инспектора приказал прекратить пытку. Тюремщики, злые на Цай Сяня за его предательство, притворились, что не слышат приказа, и еще сильнее подвинчивали тиски. Они так сжимали пальцы Цай Сяня, что тот от нестерпимой боли стал звать на помощь отца и мать и перебрал всех своих предков, дойдя до восемнадцатого колена. Дун Шэнь был вынужден несколько раз подряд прикрикнуть на тюремщиков, прежде чем те прекратили пытку. Помощник инспектора вынул бумагу и кисть и приказал Цай Сяню написать свои показания. Тому ничего не оставалось, как написать все под диктовку помощника инспектора.

— Пока что не выпускайте обоих из тюрьмы, — распорядился Дун Шэнь, пряча в рукав признание Цай Сяня. — Я должен сначала повидать начальника уезда, тогда можно будет их и арестовать.

С этими словами Дун Шэнь вышел из тюрьмы и вернулся в ямынь, где целую ночь напролет писал донесение по этому делу.

На следующий день, когда начальник уезда готовился к утреннему приему в ямыне, помощник инспектора направился к нему со своим донесением.

Начальник уезда и без того был взволнован длительным отсутствием Тань Цзуня. Донесение помощника инспектора совсем его обескуражило, хотя он и не подал виду. Ван Цэнь негодовал на Дун Шэня за то, что тот помешал ему осуществить задуманный план, но сделать ничего не мог.

— Сомневаюсь, чтобы все было так, как вы пишете, — ответил начальник уезда, просмотрев донесение.

— Ночью я был в тюрьме и собственными глазами все видел. Как же можно говорить, что этого не было. Если почтенный начальник мне не верит, позовите виновных и допросите их в моем присутствии. Мне кажется, что Тань Цзунь еще, может быть, заслуживает снисхождения, но этот Цай Сянь совершенно не знает норм поведения. Он дошел до того, что даже нашего высокого начальника смешал с грязью. Надо его как следует проучить, чтобы это послужило уроком для других!

Начальник уезда, слушая Дун Шэня, краснел. Боясь, что дело это может выйти за пределы ямыня и покрыть его имя позором, он был вынужден арестовать Цай Сяня и сослать его на каторжные работы.

С этих пор Ван Цэнь затаил злобу против помощника инспектора Дуна и, придравшись к какому-то его легкомысленному поступку, доложил об этом высшим властям. Дун Шэнь был отстранен от должности и покинул уезд. Так что здесь мы с ним и расстанемся.

Вернемся к начальнику уезда. Раздосадованный тем, что ему так и не удалось осуществить до конца своего тайного плана, Ван Цэнь разослал во все вышестоящие инстанции донесения. Кроме того, он специально послал в столицу людей, которым было приказано лично передать донесения влиятельным лицам. Суть этих донесений была такова: «Лу Нань, полагаясь на свое богатство и высокие связи, чинит насилия над местными жителями, убивает простых людей, бунтует против начальника уезда и после этого смеет еще писать всякие ходатайства в надежде избежать наказания». Обстоятельства дела во всех этих донесениях были изложены в весьма сгущенных красках и порочили поэта во всех отношениях. Начальник уезда думал, что таким путем он сможет придать этому делу огласку и сделать так, чтобы никто не посмел выступить в защиту поэта. Затем Ван Цэнь приказал Тань Цзуню достать от Цзинь жалобу на Лу Наня, якобы убившего ее мужа, переписать эту жалобу в нескольких экземплярах и*расклеить ее на улицах уезда. Когда все было подготовлено, Вань Цэнь приказал отправить Лу Наня вместе с документами по его делу в областное управление по судебным делам. К прочим документам была приложена жалоба Цзинь и личное донесение начальника уезда.

Чиновник областного управления по судебным делам, которому надлежало разобраться в этом деле, был человеком жестоким и трусливым; получив донесение начальника уезда, к которому прилагалась жалоба Цзинь, он побоялся сам освободить Лу Наня и, как водилось в этих случаях, донес об этом выше по начальству.

Обычно, когда уездная тюрьма получает распоряжение из областного управления о пересмотре дела, то другие ведомства уже не имеют права вмешиваться в это дело. Поэтому Лу Нань был уверен в том, что на этот раз его выпустят на свободу. Кто мог предположить, что все выйдет иначе? Что его снова признают заслуживающим смертной казни и опять отправят в уездную тюрьму? Поэт даже надеялся, что начальник уезда будет отстранен от должности и мечтал о мщении. Как мог он знать, что начальник уезда Ван Цэнь даже прославится благодаря тому, что не побоялся затеять дело со знаменитым богачом. В столице о начальнике уезда Цзюньсянь стали говорить как о смелом и решительном человеке. Он был вскоре вызван в столицу и получил повышение в должности. И хотя начальник уезда в свое время сказал, что дух Лу Наня достигает неба и прорезывает всю землю, сейчас уже не находилось никого, кто осмелился бы выступить против такого влиятельного лица, как Ван Цэнь. Правда, один цензор-ревизор, некий Фань, сжалившись над несправедливо осужденным поэтом, распорядился, чтобы Лу Нань был освобожден. Как только слухи об освобождении Лу Наня дошли до Ван Цэня, тот сразу же попросил своего приятеля по службе написать донос на цензора Фаня. В этом доносе сообщалось, что Фань за взятку выпустил на свободу важного преступника. Фань был отстранен от должности, а в уездное управление было послано распоряжение, чтобы Лу Наня снова посадили в тюрьму. Поэтому хоть высшие власти и знали о всей этой несправедливости, но больше уже никто не выступал в защиту поэта: каждый боялся лишиться собственного места.

Время мчалось быстро, прошло три года, а Лу Нань все еще сидел в тюрьме. За это время успели смениться два начальника уезда. Ню Вэнь и Цзинь умерли. Ван Цэнь снова получил повышение. Теперь он занимал пост высокого сановника и приобрел большое влияние и силу в столице. У Лу Наня уже не было больше никаких надежд на освобождение, и он не верил больше в спасительную звезду. Но вот в уезд Цзюньсянь был опять назначен новый начальник. Можно сказать, что когда приехал новый начальник уезда:

В тот день густую темноту
Прорезал первый бледный свет,
В то утро чудная роса
Не стала инеем сплошным.

Новым начальником уезда Цзюньсянь стал некий Лу Гаоцзу, родом из Пинху, что находится в ведении округа Цзясин в провинции Чжэцзян. Это был человек, о котором можно сказать, что душа его полна тончайшей парчи, внутри у него сплошной жемчуг, а таланты его простираются до неба и опоясывают всю землю. Человек этот обладал искусством управлять и держать народ в мире.

Когда Лу Гаоцзу собирался покинуть столицу, Ван Цэнь посетил его и рассказал о деле Лу Наня. У Лу Гаоцзу сразу же возникли подозрения: «Все это было так давно, почему же это дело до сих пор так волнует Ван Цэня? Не зря, должно быть, он так подробно мне обо всем рассказывал».

Вступив в новую должность, Лу Гаоцзу расспросил о деле Лу Наня местных влиятельных лиц, которые охотно объяснили новому начальнику истинную причину ареста Лу Наня. Лу Гаоцзу побоялся этому поверить: «Все-таки Лу Нань был известным богачом, и люди эти могли в корыстных целях защищать его интересы». Тогда начальник уезда начал уже закулисными путями наводить справки по этому делу и снова получил такие же сведения. «Как же мог правитель народа из-за личной вражды впутать в дело невинного человека и приговорить его к смертной казни?!», — недоумевал про себя Лу Гаоцзу и собрался было написать донесение высшим властям, требуя освобождения ни в чем не повинного поэта. Но, поразмыслив хорошенько, он решил, что если он сначала отправит донесение, то надлежащие учреждения прежде всего снова начнут разбирать все доносы и жалобы, так что опять ничего из этого дела не выйдет.

«Лучше сначала освободить Лу Наня, а потом уже написать куда следует», — рассудил начальник уезда. Приняв такое решение, он вынул свиток с бумагами, относящимися к делу поэта, и внимательно просмотрел все документы: все было так хорошо сфабриковано, что прямо-таки не к чему было придраться. Снова и снова просматривал Лу Гаоцзу все документы и, наконец, сообразил: «Как же можно было решать это дело, не поймав Лу Цая?!». Назначив награду в пятьсот ланов тому, кто поймает Лу Цая, он послал служителей и велел им в кратчайший срок арестовать мошенника. Не прошло и месяца, как того поймали и привели в ямынь. Застигнутый врасплох, Лу Цай сразу признался во всем, даже и пытать его не пришлось.

Тогда начальник уезда написал следующее донесение: «Дознанием установлено, что в тот день, когда Ню Чэн получил от Лу Наня расчет, Лу Цай потребовал от него возвращения долга. Между ними из-за этого завязалась драка. То, что Ню Чэн являлся батраком Лу Наня, доказано и вполне очевидно. Если батрак умирает, то хозяин не несет за него материальной ответственности. Деньги в долг дал Лу Цай, он же потребовал деньги обратно, он же избил Ню Чэна. И все же*Лу Цая оставляют на свободе, а Лу Наня гноят в тюрьме. Где же тут справедливость? Лу Цай скрылся, его не смогли допросить в ямыне, из-за него в дело впутали его господина. За такое преступление для Лу Цая и смертной казни мало. Из-за давно допущенной несправедливости Лу Нань до сих пор еще сидит в тюрьме. Ввиду этого считаю своим долгом освободить его».

В тот же день Лу Наня вывели из тюрьмы, привели в ямынь, сняли с него кангу и отпустили домой. Не было ни одного человека в ямыне, который не был бы поражен таким поворотом событий. Сам Лу Нань, который перестал верить в свое освобождение, был удивлен не меньше остальных.

Между тем начальник уезда собрал все документы, связанные с делом Лу Наня, и написал донесение, в котором подробно изложил причину раздора между Ван Цэнем и Лу Нанем и рассказал далее о том, как несправедливо поступили с поэтом. Захватив с собой все бумаги и свое донесение, Лу Гаоцзу лично направился в область на прием к начальнику провинции. Последний принял Лу Гаоцзу, прочел его донесение и подумал: «Видно неспроста он на свой страх и риск решился освободить Лу Наня. Не иначе, что он преследовал этим свои собственные интересы».

— Я слышал, что Лу Нань, освобожденный вами из тюрьмы, — человек очень богатый, — обратился начальник провинции к посетителю. — Не подумали бы, что вы выпустили его за взятку.

— Начальник уезда думает только о том, чтобы был соблюден закон и не интересуется тем, вызовут ли его действия подозрения окружающих, — возразил на это Лу Гаоцзу. — Его интересует только, справедливо или несправедливо поступили с человеком, и не интересует, богат этот человек или нет. Если человек осужден справедливо, то будь он хоть*Бо И или Шу Ци, у меня не будет оснований оставить его в живых, если же человек осужден несправедливо, то будь он хоть самим*Тао Чжу, я никогда не приговорю его к смерти. Начальник провинции, увидев, что имеет дело с честным и справедливым человеком, не стал больше ни о чем расспрашивать Лу Гаоцзу и только сказал ему на прощанье:

— В древности, когда*князь Чжан заведовал Уголовной палатой, в тюрьмах не было несправедливо осужденных людей. Вы, почтеннейший, очень мне его напоминаете. Так что не смею вам указывать.

Незачем тут говорить о том, что Лу Гаоцзу ушел от начальника провинции с чувством глубокой благодарности.

Скажу лишь, что, когда Лу Нань вернулся домой, все вокруг были счастливы. Родственники и друзья непрерывно приходили к нему с поздравлениями. Через несколько дней после своего освобождения Лу Нань послал слугу узнать, вернулся ли из области начальник уезда. Получив утвердительный ответ, он собрался нанести ему визит и поблагодарить его.

Жена, увидев, что Лу Нань собирается к начальнику уезда с пустыми руками и в скромной одежде, возмутилась:

— Начальник уезда Лу Гаоцзу оказал тебе такую милость! Надо приготовить подарки и отнести ему их в знак благодарности.

— Почтенный Лу Гаоцзу своим поступком доказал, что он смелый, благородный и талантливый человек, он не чета всем грязным, алчным и подлым чиновникам. Мои подарки могут показаться ему оскорбительными.

— Почему же вдруг оскорбительными? — удивилась жена.

— Я терпел несправедливость больше десяти лет. Сколько уездных начальников сменилось здесь за это время, но ни один из них не пожелал вникнуть в суть дела. Каждый боялся попасть в опалу к сильным мира сего. Только достопочтенный Лу Гаоцзу не успел приехать в наш уезд, как сразу же понял, что на меня была возведена напраслина, и тотчас же освободил меня. Если бы это не был человек исключительных талантов и необычайной смелости, разве он смог бы так поступить? Если бы я сейчас захотел одарить его за все, что он для меня сделал, об этом можно было бы сказать словами мудреца Конфуция: «Древние люди поняли меня, я же не понимаю древних людей». Как же я могу так поступить?!

Так он и отправился с пустыми руками. Но почтенный Лу Гаоцзу, зная, что Лу Нань — человек талантов необычайных, не только на это не обиделся, но пригласил поэта в свои внутренние покои. Увидев начальника уезда, Лу Нань не стал перед ним на колени, а только низко поклонился ему, и, хотя начальнику уезда поведение гостя показалось странным, все же он ответил ему поклоном. По приказу хозяина слуги поставили стул для Лу Наня сбоку от кресла начальника уезда.

Читатель! Ну подумай, не странно ли: Лу Нань, которого давно все считали преступником, был освобожден из тюрьмы только благодаря Лу Гаоцзу, тот, можно сказать, вторую жизнь ему подарил; да за такую милость не только кланяться до земли надо, а и голову о землю разбить — и то не жалко!

Если бы Лу Нань посмел только поклониться и не стать на колени перед другим каким-нибудь правителем уезда, то такое нарушение приличий уж наверняка вызвало бы недовольство начальника. А вот начальник уезда Лу Гаоцзу не только не придал этому никакого значения, но, напротив, предложил гостю сесть рядом с ним: все это свидетельствовало о его безграничном великодушии и безмерной любви к ученым. Можно ли было предположить, что Лу Нань, посаженный рядом с хозяином, еще останется недовольным и скажет:

— «Отец и мать нашего народа» видит во мне только приговоренного к смерти преступника, а не просто Лу Наня.

Услышав этот*упрек, начальник уезда поднялся со своего места и снова стал приветствовать поэта; отдав столько поклонов, сколько следовало по отношению к почетному гостю, Лу Гаоцзу промолвил: «Это моя вина», и сразу же уступил поэту почетное место.

Гость и хозяин, восхищаясь обществом друг друга, беседовали на различные возвышенные темы и жалели лишь о том, что им не довелось встретиться раньше. Вскоре начальник уезда и поэт стали большими друзьями.

Как в древности дивились все *Фэн И,
Стоявшему у дерева безмолвно,
Так ныне поражает нас Лу Нань,
Лу Гаоцзу посмевший прекословить.
Несчастного, что утром был в канге,
Уж вечером принять, дать место гостя —
Так может поступить лишь человек
С широким, словно небо, благородством.

Рассказ на этом не кончается. Расскажу здесь еще о том, что Ван Цэнь, бывший начальник уезда Цзюньсянь, прослышав о том, что Лу Гаоцзу освободил Лу Наня, возмутился и попросил своего друга, одного из доверенных лиц начальника провинции, устроить так, чтобы начальник провинции послал императору протест против освобождения Лу Наня. Начальник провинции, взявшись за это дело, внимательно изучил все документы, относящиеся к тому периоду, когда Ван Цэнь был начальником уезда. Убедившись в том, что Ван Цэнь из-за личной обиды осудил ни в чем не повинного человека, начальник провинции написал об этом донесение императору. Вскоре пришел императорский указ, по которому Ван Цэнь был отстранен от должности и получил отставку. Начальник провинции попрежнему остался в своей должности, а Лу Гаоцзу это дело даже и не коснулось.

В период, когда происходили все эти события, Тань Цзунь уже не служил. Он жил у себя на родине и занимался тем, что составлял просителям разные жалобы. При этом он брал бумаги только у тех, кто ему давал большие деньги и отказывал тем, кто давал поменьше. Когда начальник уезда Лу Гаоцзу узнал, какими грязными делами занимается в его уезде Тань Цзунь, он сообщил об этом в область. Тань Цзунь был заключен в тюрьму, а затем выслан на дальние границы Китая.

Лу Нань говорил, что только теперь он по-настоящему ожил. Поэт уже окончательно бросил всякие мысли о служебной карьере, целиком предался вину и стихам. Хозяйство его мало-помалу приходило в запустенье, но это его ничуть не тревожило.

Скажу еще, что Лу Гаоцзу, занимая пост начальника уезда, служил бескорыстно, ни от кого не брал ни гроша, любил народ, как своих детей, умел отличать, что выгодно для народа, что плохо. Он раскрывал все преступные дела, так что воры и мошенники в страхе трепетали перед ним, и вскоре от грабежей и разбоев в уезде не осталось и следа. В уезде о Лу Гаоцзу говорили как о святом, и слава о нем донеслась до столицы. Вскоре Лу Гаоцзу получил назначение в Нанкин, и только потому, что он не прислуживался и не унижался перед влиятельными людьми, он получил в столице сравнительно небольшую должность помощника управляющего Палатой обрядов.

Когда Лу Гаоцзу покидал уезд, жители уезда, не желая отпускать своего начальника, как говорится, висли на оглоблях и ложились поперек дороги, а плач стоял по всему пути. Жители провожали своего начальника больше, чем за сотню ли, а Лу Нань проводил его за пятьсот с чем-то ли.

Начальник уезда и поэт долго не могли распрощаться друг с другом, но в конце концов, всхлипывая и вздыхая, расстались.

Впоследствии Лу Гаоцзу получил повышение по службе и стал занимать пост управляющего Палатой чинов в Нанкине. Лу Нань к этому времени совсем разорился и переехал в Нанкин, где надеялся получить приют у Лу Гаоцзу. Последний принял поэта как дорогого гостя. Каждый день поэт получал от своего друга тысячу монет на вино и мог свободно бродить по окрестностям Нанкина, любуясь природой. Всюду, где он только ни бывал, он оставлял на память о себе стихи. Стихи эти доходили до столицы, и их читали друг другу наизусть.

Как-то раз, гуляя в районе*Бяньши, у*храма Ли Бо, он встретил какого-то путника. Странник был бос и ступал по земле легкой походкой бессмертного. Лу Нань предложил страннику вместе выпить. Тогда незнакомец вытащил свою*тыкву-горлянку и налил из нее вино бессмертных.

— Откуда у вас оно? — спросил Лу Нань, отведав изумительного вина.

— Я сам его приготовляю. Бедный странник построил свою лачугу в горах*Лушань у Пика пяти старцев. Если бы вы согласились отправиться со мной, то могли бы вдоволь им насладиться.

— Раз речь идет о прекрасном вине, что может мне помешать пойти с вами, — ответил Лу Нань. Выцарапав на стене храма стихи, в которых он благодарил Лу Гаоцзу, Лу Нань так, как был, без всяких вещей, отправился за босоногим странником.

Лу Гаоцзу, узнав о стихах на храме, вздохнул и сказал:

— Ничего для него не значит притти, ничего не значит уйти. Земля наша для него — это просто гостиница, а сам он на ней вечный странник. Вот уж поистине одержимый!

Не раз посылал Лу Гаоцзу своих людей в горы Лушань к Пику пяти старцев разузнать о поэте, но те возвращались ни с чем.

Через десять лет, когда Лу Гаоцзу был уже в отставке и жил у себя на родине, к нему как-то прибыл посол из столицы: император благодарил сановника за верную службу. Лу Гаоцзу сам не поехал в столицу отблагодарить императора за оказанную честь, а послал туда своего второго сына. Когда молодого человека увидели в столице, его стали расспрашивать о Лу Нане. В столице ходили слухи о том, что Лу Нань встретил бессмертного и стал небожителем.

Потомки сложили стихи, в которых восхваляли Лу Наня:

Лу Наню с широкой душой нелегко было жить:
Не мог он в стремленьях своих быть свободен.
Поэтому так пристрастился к вину и к стихам,
К сановникам знатным был полон презренья.
Какой-нибудь нитки, и той не висело на нем,
Когда от людей он ушел беззаботно.
Среди современников славу себе он снискал,
Бессмертным в веках будет имя поэта.

Были сложены о Лу Нане и другие стихи, которые порицают поэта, учат людей не следовать его примеру, чтобы не поплатиться за гордость и пренебрежение к людям.

В стихах говорится:

Пристрастие к вину, к стихам,
Гордыня — вот черты, присущие Лу Наню,
Но тот, кто над толпой стоит,
Обычно в людях только зависть вызывает.
Старайтесь убедить других,
Пускай они идут дорогою иною,
Пусть помнят, что во всех делах
Нужны еще уступчивость и скромность.