I. Мелочи и анекдоты самого труднаго времени
Пребываніе у дяди Бориса Николаевича и вообще поѣздка моя со всѣми эпизодами описанными, въ прошлыхъ главахъ, доставили мнѣ много развлеченія, но по части главнаго дѣла, привлекшаго меня въ деревню, оказались скорѣе вредными чѣмъ полезными. При новыхъ условіяхъ деревенской жизни, разумнѣе всѣхъ оказывался только тотъ помѣщикъ, который, разъ окунувшись въ хозяйственныя хлопоты, уже не отрывался отъ нихъ, а съ неотступнымъ терпѣніемъ дѣлалъ свое дѣло. И самъ онъ черезъ это скорѣе мирился съ неизбѣжною тяготой своего Положенія, и крестьяне его, видя помѣщика неунывающимъ, скорѣе отрезвлялись отъ несбыточныхъ фантазій, и въ случаѣ надобности довѣрчивѣе относились къ нему. Смѣло могу сказать, что по крайней мѣрѣ въ нашемъ краѣ, помѣщичьи потери прошлаго года сократились бы на половину, если бы мы сами, землевладѣльцы, обрекли себя на нѣсколько мѣсяцевъ работы,-- конечно тягостной и трудной работы. Барская лѣнь, а еще болѣе привычка полагаться на старостъ и управляющихъ вредила намъ чуть ли не болѣе чѣмъ дѣйствительныя трудности новаго положенія. Даже лучшіе изъ насъ трудились какъ-то неохотно и вяло, скоро утомлялись, ухватывались за первую возможность урваться изъ дома, отдохнуть, отвести душу въ разговорахъ ни къ чему не ведущихъ. Они будто ждали откуда-то невозможной помощи и совершенно упускали изъ вида то, что въ настоящемъ хозяйственномъ кризисѣ каждый больной прежде всего долженъ былъ сдѣлаться собственнымъ своимъ медикомъ.
Только что вернулся я въ Петровское, какъ на меня напали та тоска и та нерѣшительность, которыя уже были мнѣ знакомы по первымъ днямъ моего пребыванія въ имѣніи. Работы шли дурно: бывало къ половинѣ іюля значительная доля луговъ оказывалась скошеной и сѣно прибраннымъ, теперь же люди копались по недѣлѣ на какомъ нибудь одномъ покосѣ; а между тѣмъ жаркое лѣто подвигалось и уборка озимого хлѣба находилась въ близкой перспективѣ. Староста Власъ Васильевъ и сельскіе старшины нѣсколькихъ деревень выбивались изъ силъ, посредникъ раза три пріѣзжалъ на работы: благодаря этимъ усиліямъ, наружный порядокъ соблюдался, рабочіе выходили въ свой часъ, прогульщиковъ не оказывалось, а толку все выходило мало. Естественно, что мнѣ, при моихъ малыхъ способностяхъ къ хозяйственному дѣлу, много разъ приходила въ голову мысль отдалиться отъ хлопотъ, примириться съ безобразіемъ, которое все-таки не могло нанести великаго ущерба моимъ доходамъ, и пріискать на имѣніе какого нибудь арендатора на самыхъ снисходительныхъ условіяхъ. По счастію, въ моемъ характерѣ имѣется положительное стремленіе не поддаваться тому, что вокругъ меня совершается и не считать за непреложную истину всего, что даже умными людьми навязывается за истину непреложную. Можетъ быть я называю хорошими словами то, что въ сущности должно назваться простымъ упрямствомъ; но какъ бы то ни было, въ прошлое лѣто, это упрямство оказало мнѣ не малую услугу. Слыша вокругъ себя жалобы и жалобы, видя въ самыхъ дѣятельныхъ сосѣдяхъ или выжиданіе, или отвращеніе, я рѣшился пойдти навстрѣчу всѣмъ трудностямъ смутнаго года, бывать на всѣхъ работахъ, наймомъ пополнять то, что не додѣлано обязаннымъ трудомъ, не уклоняться ни отъ какихъ мелочей хозяйства и хотя отчасти противодѣйствовать билибердѣ кругомъ меня совершавшейся. Первые дни послѣ такого рѣшенія я самъ себѣ былъ смѣшонъ и страненъ; слуга, будившій меня въ шесть часовъ, смотрѣлъ на меня какъ на полоумнаго. Власъ Васильевъ, увидавъ мою особу на полѣ, около косцовъ, подумалъ, что на мызѣ произошелъ пожаръ, и что я прискакалъ за помощью. За то рабочіе, не менѣе старосты удивленные моимъ приходомъ, возились съ сѣномъ нѣсколько добросовѣстнѣе, и хотя, конечно, не считали меня способнымъ на какія-либо мѣры строгости, но какъ оказалось изъ послѣдующихъ разговоровъ съ ними, сказали другъ другу: "самъ притащился,-- значитъ что нибудь да задумалъ!"
Обширное поле, открывшееся для моихъ наблюденій, скоро вознаградило меня за трудности моей новой роли. Такъ какъ я въ своемъ имѣніи всегда бывалъ скорѣе гостемъ чѣмъ бариномъ, и къ крестьянамъ какъ своимъ, такъ и къ чужимъ не питалъ ни суровости, ни нѣжныхъ чувствій, то меня вовсе не поражали тѣ уклоненія отъ старосвѣтскаго деревенскаго декорума, которыя прямо исходили изъ новаго порядка. Для меня совершенно не существовали тонкіе оттѣнки такъ-называемаго "неповиновенія"; я не заботился о томъ, снимаются или не снимаются шапки при моемъ появленіи, почтительно ли отвѣчаетъ мужикъ на мои разспросы или держитъ свою рѣчь бойко, не безъ поддразнивающей шутливости. Преувеличенныя ожиданія скорыхъ благъ новой воли, безъ всякихъ работъ и повинностей, тоже не казались мнѣ непріятными; я слишкомъ мало зналъ крестьянина прежнихъ временъ, и мнѣ казалось вполнѣ естественнымъ, что труженикъ, за тяжелою работой, пытается увеселять себя помыслами о томъ, что когда нибудь ему удастся лежать на боку, а хлѣбъ на поляхъ будетъ рости самъ собою. Всякій человѣкъ, по моему крайнему разумѣнію, по временамъ питаетъ такія фантазіи, что не мѣшаетъ ему, разочаровавшись и поохавши, принимать жизнь такъ какъ она ему дастся. Вслѣдствіе всего этого я стремился только къ двумъ цѣлямъ: удержать мое хозяйство отъ упадка, и, сблизившись съ крестьянами насколько возможно, положить начало новымъ сношеніямъ съ ними на общую намъ пользу. Теперь я стану разсказывать насколько я достигъ того и другого.
-----
Первые дни моихъ наблюденій за ходомъ полевыхъ работъ въ Петровскомъ ясно показали мнѣ, что въ дурномъ исполненіи крестьянами недѣльной повинности не имѣлось (говорю только про свое имѣніе и основываюсь на отзывахъ сосѣдей про нашъ околодокъ) ни неодолимаго отвращенія къ работѣ на помѣщика, ни злонамѣреннаго стремленія насолить этому помѣщику по мѣрѣ возможности. Всякій разъ, когда я возобновлялъ барщинникамъ мое предложеніе перейдти на оброкъ, они отзывались, что хозяйство ихъ устроено для полевой работы, что въ Питеръ набрело много народа и цѣна на мѣста упала, что они привыкли держаться земли, и всегда, и послѣ надѣла съ грамотой, хотятъ считаться со мной работой, а не деньгами. Можно бы было счесть слова эти пустою фразой, но истина ихъ оказалась на дѣлѣ. Демьянъ Павловъ, Ѳедотъ Васильевъ (братъ старосты Власа) и нѣсколько другихъ крестьянъ, уважаемыхъ въ селѣ, стали нанимать у меня луга, съ которыми мнѣ не доставало силъ управиться, и всѣ они, одинъ за другимъ, въ уплату предлагали никакъ не деньги, а работу или половину сѣна какое будетъ накошено. Интересуясь вопросомъ, въ которомъ видѣлъ я выходъ или тѣнь будущаго выхода изъ хозяйственныхъ затрудненій, я доказывалъ наемщикамъ, что и на работѣ и на половинѣ сѣна они непремѣнно потеряютъ сравнительно съ денежнымъ наймомъ; но отъ всѣхъ получалъ отвѣтъ, что оно будетъ хотя не сходнѣй, а вольготн ѣ е.
Другое обстоятельство, утвердившее меня въ той мысли, что между мной и крестьянами, не смотря на ихъ скверную работу, не существовало ничего враждебнаго, кинулось мнѣ въ глаза очень скоро. Стоило только сказать рабочимъ, что дѣло идетъ худо, и что при великой трудности добыть наемныхъ людей, мой скотъ останется на зиму безъ корма,-- они всѣ преисполнялись рвеніемъ, какъ будто бы ихъ добрая слава могла пострадать отъ недостатка сѣна на мызѣ. Рвеніе тянулось иногда часъ, иногда два, а иногда цѣлый вечеръ; вообще я замѣтилъ, что къ вечеру рабочій, будто нервная барыня, дѣлался несравненно ретивѣе и чувствительнѣе. Изрѣдка выпадали такіе часы, что работа кипѣла, и весь безпорядокъ дня вознаграждался съ лихвою; иногда люди, уходя съ поля послѣ вялаго дня и видя, какъ мало ими сдѣлано, совѣстились, шли съ недовольнымъ видомъ и укоряли парней, считавшихся особенными лѣнтяями. Чѣмъ болѣе я глядѣлъ на все это, тѣмъ болѣе убѣждался, что въ крестьянинѣ нашего края -- да простятъ меня восторженные хвалители мудрости простого народа,-- имѣется чрезвычайно много дѣтскаго. Замѣчаніе нашего посредника, сравнившаго временно-обязанныхъ крестьянъ со школьниками передъ выпускомъ изъ заведенія, часто приходило мнѣ въ голову. Я вспоминалъ свое выпускное время и отдавалъ справедливость зоркости Владиміра Матвѣевича. И я, и мои товарищи, въ переходную эпоху отъ затворничества къ свободѣ, приводили въ отчаяніе учителей, раздражали начальниковъ. Ладить съ нами можно было лишь добрымъ словомъ, и то на короткое время. Всѣ мы оказывались праздными, неразсудительными, нелѣпыми, исполненными претензій дѣтинами, для сношенія съ которыми требовалось ангельское терпѣніе. Всѣ мы думали, что цѣлый свѣтъ дается намъ въ руки, и что мы обречены въ скоромъ времени, не шевеля пальцевъ, вкушать постоянное блаженство. Большая часть начальниковъ, поглупѣе (а мѣсто моего воспитанія не отличалось мудростью педагоговъ), прямо считали насъ непокорными чудовищами, неблагодарными извергами, для которыхъ было мало самой неумолимой строгости. Эти неспособные чудаки, призванные на то, чтобъ хранить юность нашу, переставали почитать насъ дѣтьми именно въ ту пору, когда мы по преимуществу были дѣтьми.
Самымъ печальнымъ для меня результатомъ ребячества въ крестьянахъ оказывалась ихъ крайняя неразсчетлиность во всемъ, что касалось до ихъ собственнаго интереса. Собственныя работы шли очень дурно въ каждой семьѣ; въ маломъ видѣ совершалось тоже, что у помѣщика: люди помоложе отвиливали отъ работъ и не слушались хозяина, батраки требовали надбавки цѣнъ, работали худо. Новыя условія труда ежедневно открывали мужикамъ случаи къ выгоднымъ сдѣлкамъ со мною, и изъ десяти случаевъ девять пропадали напрасно. Эту главу моихъ замѣтокъ я набрасываю ровно черезъ годъ послѣ прошлогоднихъ приключеній, посреди замѣтнаго отрезвленія и довольно утѣшительныхъ начинаній; оттого я не считаю нужнымъ скрывать того, что въ прошломъ году общее наше положеніе казалось почти невыносимымъ. Не отъ лѣни или отъ недовѣрія, но отъ какого-то тумана, опьянившаго головы, крестьяне упорно отвергали всѣ мои предложенія, клонившіяся къ тому, чтобъ измѣнить что либо въ старомъ порядкѣ хозяйства. Положимъ даже, что по моей малой опытности, иныя предложенія были не безъ риска; но имѣлись и такія, гдѣ не могло оказаться ни малѣйшей потери, а между тѣмъ возраженія сыпались отовсюду, и дѣло кончалось тѣмъ, что мужики чужихъ имѣній являлись и ладили со мною, между тѣмъ какъ свои оставались ни при чемъ и вдобавокъ еще обижались.
Примѣровъ я могъ бы привести сотню, но ограничиваюсь самыми оригинальными. За сокращеніемъ запашки, у меня въ ржаномъ полѣ на будущій годъ осталось до двадцати десятинъ земли весьма хорошей, лѣтъ двадцать пять находившейся подъ пашней и тщательно удабривавшейся. Бесѣдуя съ крестьянами въ одинъ вечеръ, когда работа шла особенно хорошо, я сказалъ имъ, и попросилъ Власа передать оброчникамъ, что эти двадцать десятинъ, съ моимъ навозомъ и сѣменами, я готовъ сдать на будущій годъ, въ раздробь или вмѣстѣ, за деньги, за извѣстное число рабочихъ дней, или за половину хлѣба, какой на нихъ выростстъ. Крестьяне подумали, покачали головами, и сдѣлали мнѣ вопросъ: "А если, батюшка Сергѣй Ильичъ, да на десятинахъ ничего не выростетъ?" -- Я расхохотался, и нельзя было не разсмѣяться: Илья Спиридоновъ, задавшій мнѣ такой вопросъ, имѣлъ отъ роду пятьдесятъ лѣтъ, никогда не ходилъ въ Питеръ, и всю жизнь сидѣлъ на пашнѣ. При смѣхѣ моемъ онъ замялся какъ дитя, отпустившее уже слишкомъ большую наивность, и поспѣшилъ отозваться, что дѣло это совсѣмъ небывалое, и потому непривычное. "Такъ потолкуйте же между собою, сказалъ я: -- до посѣва еще далеко, а на землю у меня ужь являлись наемщики изъ казенной волости. Для васъ я готовъ отдать ее гораздо сходнѣе. Рѣшите между собой и назначьте ваши условія, а я стану ждать до перваго августа." Черезъ три дни охотниковъ на землю явилось много; глядя на ихъ добрыя, честныя лица, я невольно порадовался, что буду имѣть дѣло съ такимъ надежнымъ народомъ. Кто просилъ одну десятину, кто собирался брать пять; объ условіяхъ умалчивалось. Наконецъ оказалось, что одни предлагаютъ мнѣ пятый снопъ со всего сбора, а другіе намѣрены расплатиться трехдневною работой. Напрасно говорилъ я, что по первой оцѣнкѣ я могу даже не получить сѣмянъ, выданныхъ для посѣва, а по второй останусь въ значительной потерѣ; даже отдаленной надежды, на соглашенія не оказывалось. Въ тотъ же день казенные крестьяне пришли, и снова предложили мнѣ половину сбора, и довольно большое количество возовъ соломы. Я прождалъ до августа; согласно условію, раза три указывалъ своимъ крестьянамъ на крестьянъ казенныхъ, и получалъ такіе отвѣты: "они народъ продувной, у нихъ шиломъ брѣются", "извѣстно люди торговые, имъ сподручнѣе", "они у нашего брата всегда кусокъ изъ-подъ носа отнимутъ".-- "Любезные друзья, возражалъ я теряя терпѣніе: -- да кто же у васъ отнимаетъ кусокъ изъ-подъ носа? Поле никому не отдано, для васъ я готовъ сдѣлать сбавку. Берите его съ Богомъ; значитъ дѣло не пустое, коли чужіе мужики за пятнадцать верстъ хотятъ пріѣзжать и пахать мою землю". На это было мнѣ сказано, что казенный народъ извѣстные шаромыги, и что если я согласенъ взять пятый снопъ, то землю возьмутъ свои, и еще за меня будутъ молить Бога.
Истощивъ всѣ увѣщанія по пустому, я отдалъ землю казеннымъ наемщикамъ.
При мызѣ моей находился садъ огромнаго размѣра, напоминавшій русскіе сады до-петровскаго времени, съ прямыми дорожками, грядами, кустами ягодъ, какъ ихъ описывалъ, кажется, господинъ Забѣлинъ. Яблонь и вишень въ немъ росло такое множество, что въ хорошій годъ съемщики давали намъ за нихъ рублей до тысячи. Меня всегда дивило не количество дохода, а то, куда сбывалась вся масса этой кислятины, и чьи богатырскіе зубы справлялись съ нашими яблоками, имѣвшими весьма много общаго съ рѣпой. Какъ бы то ни было, вѣроятно афера оказывалась надежною, если за съемщиками дѣло не останавливалось. Нечего и говорить о томъ, что нанимали сады всегда крестьяне казенные или чужіе; не одинъ обитатель Петровскаго имѣлъ въ сундукѣ болѣе тысячи рублей, но пустить ихъ въ оборотъ считалъ дѣломъ не хорошимъ. Съ этимъ не могъ бы совладать помѣщикъ и подѣльнѣе моей особы; но мнѣ показалось возможнымъ попробовать, чтобы крестьяне Петровскаго, по крайней мѣрѣ, извлекли себѣ выгоду посредствомъ подвоза плодовъ въ столицу, и другія мѣста продажи, а выгода была не шуточная: нѣсколько сотъ рублей ежегодно издерживалось съемщиками на подводы. Собираясь сдавать садъ, я спросилъ мужиковъ, не желаютъ ли они, чтобъ я черезъ нѣкоторую уступку въ цѣнѣ, обязалъ съемщика понимать подводы исключительно въ Петровскомъ, и деревняхъ мнѣ принадлежавшихъ. Къ удивленію моему, я не только получилъ отказъ, но мнѣ было сказано, что съ самого основанія мызы, за всѣ годы съемки садовъ, ни одинъ изъ крестьянъ нашихъ не поставлялъ съемщикамъ подводы, а что охотники являлись изъ чужихъ имѣній, часто изъ-подъ уѣзднаго города, то-есть верстъ за сорокъ.
-- Дѣло оно для насъ небывалое, было мнѣ сказано въ видѣ объясненія, да и наши телѣги не такія; съемщикамъ нужна телѣга большущая.
-- Такъ откудажь у чужихъ мужиковъ большущія телѣги? спросилъ я стариковъ, съ которыми шла бесѣда.
-- Нарочно для извоза заводятъ.
-- Стало-быть есть же прибыль подвозить яблоки въ городъ, коли въ чужихъ деревняхъ не только заводятъ особыя телѣги, а еще пріѣзжаютъ за сорокъ верстъ наниматься.
-- Какъ же не быть прибыли, батюшка Сергѣй Ильичъ! Извѣстное дѣло, иной подводчикъ разъ пять за осень въ Питерѣ побываетъ.
-- Такъ отчегожь бы вамъ не заняться такимъ дѣломъ?
Старики задумались, а Демьянъ Павловъ рѣшилъ, что пожалуй, еще заведешь большую телѣгу, а яблочникъ тебя прижимать станетъ, или цѣна за подвозъ будетъ худая.
-- Нельзя ли, по крайней мѣрѣ, хоть разъ попробовать, продолжалъ я, не ослабѣвая въ своемъ рвеніи.-- У меня на мызѣ есть свободныя телѣги, возьмите ихъ у меня, когда придетъ пора яблочнику нанимать подводы. Пусть какой нибудь расторопный малый начнетъ дѣло; тутъ мы и увидимъ, какая окажется прибыль.
Но и это предложеніе было принято такъ вяло, такъ неохотно, что съ наступленіемъ осени, я не счелъ нужнымъ на немъ настаивать. Въ концѣ августа, сынъ Ильи Спиридонова пришелъ было къ съемщику сада наниматься до Петербурга, и телѣга у него оказалась большущая; только запросилъ онъ ровно вдвое противъ той цѣны, за которую яблочникъ подряжалъ подводы за осьмнадцать верстъ отъ насъ, въ имѣніи уже извѣстной читателю Варвары Михайловны. Наемщикъ и нанимавшійся поругались, назвали другъ друга погаными жидами, и разошлись безъ всякой надежды на какое нибудь соглашеніе. Скоро пришлось мнѣ испробовать и на себѣ, на сколько люди нашего края, безспорно весьма развитого и промышленнаго, туги на все сколько нибудь удаляющееся отъ вседневной рутины. Кажется, я упоминалъ въ первыхъ главахъ, что многіе оброчники и барщиники Петровскаго, изъ домохозяевъ, видя своихъ дѣтей-питерщиковъ возвращающихся съ заработковъ больными и наклонными къ пьянству, питали большое отвращеніе къ нашей сѣверной столицѣ; въ разговорахъ со мною, старики не разъ ругали петербургскіе правы, жалѣли о молодежи покидавшей семьи, даже говорили, что и безъ Питера обойдтись можно, только не добавляли того, что обходясь безъ Питера, все-таки слѣдуетъ брать за свой трудъ цѣну такую же какъ въ Питерѣ. Не зная этой послѣдней претензіи, я думалъ оказать услугу нашимъ мудрецамъ, особенно Демьяну Павлову строже другихъ хранившему дѣтей своихъ отъ питерской заразы. Съ августа мѣсяца я предположилъ имѣть на мызѣ, для сада, и вообще для работъ не терпящихъ отлагательства, трехъ наемныхъ рабочихъ, съ моимъ продовольствіемъ. Въ полной увѣренности, что на такія покойныя и сытыя мѣста окажется бездна желающихъ, я поспѣшилъ предложить ихъ двумъ сыновьямъ Демьяна Павлова, и еще одному молодому парню Ивану Антипову, который разстроилъ свое здоровье на сигарной фабрикѣ, и повидимому былъ не прочь вернуться навсегда къ сельскимъ занятіямъ. Молодымъ людямъ было выгодно получить мѣста вблизи отъ семей, отцы ихъ поблагодарили меня очень искренно; но когда дѣло дошло до условій, я безъ труда убѣдился, что мои будущіе представители вольнаго труда считаютъ меня или безобразнымъ дуракомъ, или очень благодѣтельнымъ человѣкомъ. Каждый парень запросилъ съ меня по сту двадцати рублей за годъ, и въ добавокъ еще то, что на мызѣ отпускалось каждому дворовому въ натурѣ, то-есть платье, сапоги, полотно и такъ далѣе. Какъ ни былъ я терпѣливъ и пріученъ къ неумѣреннымъ требованіямъ, но тутъ долготерпѣніе показалось мнѣ вреднымъ, а простой разсчетъ обнаружилъ, что разъ уступивши въ пустякахъ, я самъ себѣ испорчу всѣ виды на соглашеніе съ мужиками въ дѣлахъ болѣе важныхъ. Сказавъ мои условія, я далъ парнямъ три дни срока, и отпустилъ ихъ безъ всякой съ ними бесѣды. Когда три дни прошли, и отвѣтъ пришолъ ко мнѣ тотъ же, я написалъ въ Жадрино, къ латышу Карлу Карлычу, прося его поскорѣй добыть мнѣ трехъ рабочихъ изъ Эстляндіи {Прошелъ ровно годъ съ того времени, какъ набросаны въ черновомъ видѣ эти замѣтки, и годъ этотъ объяснилъ мнѣ многое, казавшееся тогда загадочвым. Теперь я знаю навѣрное, что мои простодушныя усилія насчетъ вольныхъ сдѣлокъ со своими крестьянами, только располагали ихъ къ нелѣпымъ и неисполнимымъ запросамъ. "Изъ-за чего онъ бьется нанимать насъ и отдавать намъ землю въ наймы?" задавали она себѣ вопросъ и рѣшили его такъ: "вѣрно ему начальство такъ велѣло, значитъ крайность, и можно его поприжать въ условіяхъ".}.
Въ половинѣ осени прибыли ко мнѣ три латыша, совершенно похожіе другъ на друга и на Карла Карлыча, хотя вовсе не приходились родней ни между собою, ни съ управляющимъ села Шадрина. Безъ всякаго торга и споровъ, они взяли по сорока пяти рублей въ годъ, а насчетъ удобства жизни только освѣдомились, можно ли у насъ имѣть какую-то дешевую рыбу, названія которой я не упомню. Довольство на мызѣ повергло ихъ въ восторгъ, и когда я прибавилъ къ ихъ жалованью по нѣскольку рублей на драгоцѣнную имъ рыбу, они отправили къ Карлу Карлычу гонца съ изъявленіемъ благодарности за мѣсто, а мнѣ объявили съ самымъ сумрачнымъ видомъ, будто ругаясь: "у тебя жить хорошо, и тебѣ будетъ хорошо, и работать будемъ хорошо, повѣрь".
Такимъ образомъ собственно мои дѣла устраивались по немногу, или по крайней мѣрѣ по немногу обозначалась тропинка, по которой слѣдовало брести для ихъ устройства. Сдача луговъ и части поля на будущій годъ, показывали, что я всегда могу разсчитывать на нѣкоторое количество продовольствія, нужнаго для мызы, а наемъ чухонцевъ за сходную цѣну служилъ началомъ вольнаго труда, которому, при мало-мальски сносныхъ результатахъ, я могъ придать болѣе широкіе размѣры. За то неудача моихъ усилій по части хозяйственныхъ сношеній съ моими бывшими подданными огорчала меня не на шутку. Наступилъ августъ, самый трудовой мѣсяцъ, августъ прошлаго 1861 года,-- и долго нашъ край будетъ помнить этотъ несчастный мѣсяцъ кризиса! Ожиданіе крестьянами новой воли дошло до болѣзненной степени; при усиленной потребности въ работѣ, столкновенія ихъ съ помѣщиками стали чаще; къ ропоту барщинныхъ труженниковъ присоединился ропотъ оброчниковъ, которые въ Петербургѣ и по другимъ городамъ встрѣчали конкуренцію отъ скопленія своей братьи, а въ промыслахъ терпѣли неудачу отъ общаго безденежья. Часть молодежи вернулась изъ столицы и промышленныхъ центровъ не съискавъ себѣ занятія, исхарчившись и наслушавшись вѣстей самыхъ безсмысленныхъ. По крестьянскимъ семьямъ разгорѣлись раздоры, начавшіеся съ весны и сказавшіеся частыми дѣлежами семействъ; молодые люди не хотѣли работать какъ всегда работали за августъ, то-есть съ восхода солнца до поздней ночи, ругались съ отцами, собирались отдѣлиться отъ нихъ осенью, а между тѣмъ проводили время шатаясь по кабакамъ или деревенскимъ праздникамъ. На бѣду и наша неласковая мать, сѣверная природа, сдѣлала все, возможное для большей тягости натянутаго положенія: отъ сильныхъ жаровъ яровые хлѣба поспѣли почти что въ одно время съ озимыми, а въ самомъ разгарѣ уборки начались проливные дожди, изрѣдка смѣнявшіеся не ясными днями, а сырою и туманною погодой. Даже при обыкновенномъ, спокойномъ ходѣ хозяйства, такое бѣдовое время принесло бы съ собой потери: можно себѣ представить какъ разыгралось оно при тогдашней неурядицѣ, при убавкѣ женскихъ рабочихъ дней на одну треть, и при тѣхъ проволочкахъ, какими сопровождалась всякая попытка найма рабочихъ!
За этимъ нестерпимымъ августомъ, какъ въ послѣдствіи оказалось, должна была начаться пора общаго отрезвленія; но кто могъ ждать ее такъ скоро, кто былъ вправѣ на нее разсчитывать? Крестьяне не только не поддавались ни на какія разумныя соглашенія, но сами какъ-то сбились съ толка, и отъ продѣлокъ ребяческаго упорства переходили то къ совершенной апатіи, то къ какимъ-то нелѣпымъ нѣжностямъ, достойнымъ самыхъ худшихъ временъ крѣпостного раболѣпства передъ помѣщикомъ. Въ одинъ изъ немногихъ теплыхъ вечеровъ такъ памятнаго мнѣ августа мѣсяца, шелъ я по длинной березовой аллеѣ, изъ тѣхъ, которыми еще мой покойный отецъ украсилъ почти всѣ дороги, пролегавшія по его ближайшимъ владѣніямъ. Порядочная полоса поля страдала отъ этихъ аллей, разросшіяся деревья мѣшали скудному нашему солнцу пригрѣвать посѣвъ на нѣкоторое разстояніе отъ дороги, но никто изъ нашей семьи не дерзалъ поднять руки на почтенныя березы и липы, такъ украшавшія всю мѣстность. Нѣкоторыя деревья, помоложе другихъ, показались мнѣ особенно чахлыми, пожелтѣвшими раньше срока; я осмотрѣлъ ихъ и безъ труда отличилъ слѣды отвратительнаго вандальства, невозможнаго нигдѣ кромѣ Россіи, и неизвѣстно какъ укоренившагося въ нашемъ кроткомъ народѣ. Бѣдныя деревья были ободраны со стороны поля, и только часть коры оставлена на нихъ съ той стороны, откуда проходящій могъ бы подсмотрѣть сдѣланное варварство. Кому мѣшали несчастныя березки, дававшія тѣнь путнику, и если портившія что-нибудь, то портившія полоску помѣщичьяго поля? И какая надобность оказывалась безобразить аллею, когда въ лѣсу за двѣсти шаговъ росло все, что угодно, и еще вдали отъ присмотра? Какъ ни горька показалась мнѣ эта гадость, но взыскивать за нее я и не хотѣлъ, да и не мотъ бы: березы обдираются весной, для сладкаго вещества около коры; смѣшно было бы передъ осенью поднимать хлопоты изъ-за школьничества, давно сдѣланнаго. Тѣмъ не менѣе, въ тотъ вечеръ я какъ-то былъ расположенъ на все глядѣть съ уныніемъ, и десятка два погубленныхъ деревьевъ огорчили меня хуже иного серьезнаго затрудненія по хозяйству. Сколько нравственной порчи и горькихъ слѣдовъ рабства, думалъ я, сказалось въ этомъ пустомъ дѣлѣ. Аллея стояла безъ вреда цѣлые годы, и первая весна, принесшая народу столько свѣтлыхъ перемѣнъ, ознаменовала себя попытками безжалостнаго истребленія. Наконецъ, еслибы самый вредъ былъ нанесенъ открыто, онъ потерялъ бы хотя часть своей гадости; но этотъ обманъ глаза, эти полоски коры, искусно оставленныя на виду, просто возмущаютъ душу. Отъ этихъ мыслей я перешелъ къ другимъ столько же нерѣшительнымъ и мало по малу задумался, такъ что не обратилъ никакого вниманія на длинную вереницу телѣгъ, людей и лошадей, пронесшихся мимо меня какъ на пожаръ и порядочно забрызгавшихъ меня грязью. Когда эта орава осталась за мной, въ сторонѣ мызы, я въ самомъ дѣлѣ подумалъ, не случилось ли чего-нибудь и оглянулся; но крестьяне, сидѣвшіе на телѣгахъ и лошадяхъ, хохотали, кричали что-то веселымъ хоромъ и не имѣли вида особъ, чѣмъ нибудь встревоженныхъ. Кончивъ прогулку, я вернулся домой и даже ни разу не подумалъ о томъ, чтобы могла значить кавалькада рабочихъ, такъ оживившихся на этотъ вечеръ.
Въ слѣдующій затѣмъ день работы оказывалось много, и люди работали лучше обыкновеннаго, но съ какимъ-то боязливымъ усердіемъ. Старики вели себя какъ всегда, но молодые парни какъ-то уклонялись отъ моего взгляда, робко отвѣчали на мои вопросы и отъ разговора бросались къ своимъ охапкамъ сѣна, съ такимъ рвеніемъ, съ какимъ прежде старались отойдти отъ сѣна и поболтать о чемъ придется. За то староста Власъ и сельскій старшина обходились со мной сухо, почти сурово, какъ бывало это всегда, когда они признавали меня непростительно слабымъ. Я собрался было спросить ихъ наединѣ о причинахъ такой немилости; но вечеромъ пришла почта, и у меня изъ головы вышли всякіе разспросы, не только на этотъ день, но еще дня на два.
На петровской мызѣ ведется обыкновеніемъ всякій разъ, когда приходится полупраздникъ, то есть день уважаемый въ народѣ, но не ведущій съ собою прекращенія работы, посылалъ барщниникамъ на поле нѣкоторое болѣе или менѣе скромное угощеніе. Въ лѣто такихъ дней выдается около десяти, напримѣръ, Петровъ день, Спасъ Маккавѣя, праздникъ Казанской Богоматери, стало быть наша патріархальная любезность не можетъ назваться разорительною. Приходился одинъ изъ такихъ дней, и я далъ приказаніе, чтобы кушанье приготовили поразнообразнѣе и вина отпустили побольше, такъ какъ работа дѣйствительно приходилась тяжелѣе обычной работы. Провозившись съ дѣтьми все утро, я пріѣхалъ на дальній покосъ, гдѣ совершалась трапеза, послѣ второй и послѣдней чарки. Напиться было не изъ чего, весь обѣдъ стоилъ нѣсколькихъ рублей, если его перевести на деньги; но рабочіе, усиленные оброчниками отбывшими день смѣшанной повинности, встрѣтили меня такъ, какъ будто бы я устроилъ для нихъ пиръ Вальтазара, только безъ руки начертавшей на стѣнѣ роковыя буквы. Демьянъ Павловъ, Федоръ Васильевъ, Илья Спиридоновъ, Кузьма Алексѣевъ и другіе сѣдобородые богачи, имѣющіе возможность каждый день обѣдать гораздо лучше, проливали слезы, будто какіе нибудь дѣйствительные тайные совѣтники на своемъ юбилѣе, послѣ огромныхъ трюфелей и столѣтняго рейнвейна. Меня окружили, осыпали благодарностями и ласковыми словами, даже пытались цаловать мою руку, обычай такъ давно уже брошенный въ нашемъ краѣ, что сами лобызатели усовѣстились, увидя съ какою досадой поспѣшилъ я спрятать обѣ руки по карманамъ. "Не позабылъ ты насъ, кормилецъ", голосила тоненькою фистулой баба, похожая ростомъ и плечами на гвардейскаго кирасира. "Вотъ словно я смотрю на батюшку твоего", такъ же жалобно прибавлялъ Илья Спиридоновъ, и онъ былъ нашъ отецъ, и ты также. За хлѣбъ за соль благодарны твоей милости. Не забывай насъ и впередъ, и безъ воли и съ волей. Мы за тобой всегда будемъ какъ были прежде. Убей меня Богъ, коли я въ чемъ стану перечить твоей милости".-- "Не угощенье твое дорого", громче другихъ возвысилъ свой голосъ братъ старосты, Ѳедоръ Васильевъ: "дорого намъ то, что ты на нашихъ ёрникахъ зла не помнишь".
Я было не обратилъ вниманія на послѣднее привѣтствіе, но примѣтилъ около себя кучку крестьянъ чѣмъ-то сконфуженныхъ, и то собиравшихся подступить ко мнѣ, то переминавшихся съ ноги на ногу. Это были тѣ самые люди, которые на послѣднихъ работахъ вели себя какъ-то боязливо.
-- Что же мямлите? повинитесь! крикнулъ имъ Кузьма Алексѣевъ, соперникъ Власа по вліянію на рѣшенія міра: -- грязью бросаться умѣете, а на доброе слово языка нѣту!
Десятка полтора парней, составлявшихъ кучку, подошли и низко поклонились.
-- За хлѣбъ за соль благодаримъ, батюшка Сергѣй Ильичъ, много виноваты передъ гобой и прощенія просимъ.
-- Въ чемъ прощенія? съ недоумѣніемъ спросилъ я.
-- Сами знаете, батюшка, намъ и вспоминать-то не приходится.
-- Ничего не понимаю; и работали вы эти дни какъ слѣдуетъ.
-- Батюшка, Сергѣй Ильичъ, не выдержавъ, вмѣшался Демьянъ Павловъ, да какже въ запрошлый понедѣльникъ, вечеромъ, эти сорванцы... и разсказать стыдно!...
-- Ничего не помню я за понедѣльникъ, отвѣчалъ я, въ самомъ дѣлѣ не припоминая ничего особеннаго.
Наконецъ, довольно безтолковымъ образомъ было мнѣ объяснено, что въ тотъ вечоръ, когда я сокрушался о загубленныхъ березкахъ, рабочіе, возвращавшіеся съ покоса, совершили со мною то, что на языкѣ образованныхъ сословій называется непріязненною демонстраціей. Они припустили лошадей, подняли крикъ, и, не снимая шапокъ, пронеслись мимо бывшаго своего властелина, какъ подобаетъ удалымъ и вольнымъ наѣздникамъ. При этомъ былъ я забрызганъ грязью, что, впрочемъ, случилось бы, еслибы нѣсколько тѣлегъ проѣхали мимо моей высокой особы и безъ всякаго свирѣпаго намѣренія. Выслушавъ признанія и показанія по поводу такого преступнаго нарушенія всѣхъ человѣческихъ законовъ, я принялъ глубокомысленный видъ и объявилъ, что такъ какъ обида, причиненная мнѣ осталась совершенно незамѣченною, то и гнѣваться за нее я не считаю себя въ нравѣ.
Послѣ описанной трапезы, всѣ личныя мои сношенія съ крестьянами приняли характеръ очень мягкій и пріятельскій, но по хозяйственнымъ дѣламъ никакихъ соглашеній между нами все еще не устраивалось, и всѣ мои попытки кончались лишь на одномъ добромъ намѣреніи.