Приступая къ главѣ съ такимъ торжественнымъ и длиннымъ заглавіемъ, я, человѣкъ не трусливый, ощущаю нѣкоторое замѣшательство. Мнѣ предстоитъ говорить о сановникѣ Иванѣ Ивановичѣ, и я чувствую, что почти каждый изъ моихъ читателей, при одномъ этомъ имени, съ особеннымъ рвеніемъ принимается доискиваться какого-то именно изъ нынѣ благополучно процвѣтающихъ сановниковъ, я собираюсь изобразить печатно. Таковъ уже самый благонадежный изъ читателей; ему, какъ масло къ кашѣ, всегда нуженъ маленькій скандальчикъ, и вотъ почему и именно поведу мой разсказъ такъ, чтобы не оказалось въ немъ ни маленькаго скандальчика, ни большого скандала. Пускай любитель догадокъ самъ разсказываетъ, кто такой Иванъ Ивановичъ, отъ меня онъ не дождется никакихъ указаній или открытій; напротивъ того, я представлю почтеннаго старца такъ, что онъ самъ себя не узнаетъ. На то у меня свои причины. Хорошо было подшучивать надъ сильными сего міра, когда они за это злились и готовы были лѣзть на стѣну съ досады; теперь же послѣдній изъ журнальныхъ Катоновъ караетъ ихъ сколько душѣ угодно и даже учитъ ихъ политической мудрости, не подвергая себя черезъ это никакой серіозной непріятности. Теперь никого даже не огорчишь ни портретомъ, ни каррикатурою, если вы считаетесь порядочнымъ человѣкомъ и совершите подобный грѣхъ, на васъ только взглянутъ съ нѣмымъ и глубокимъ укоромъ, какъ на добраго пріятеля, который вдругъ разрѣзвился до того, что въ многолюдномъ собраніи сталъ таскать платки изъ кармана, или разсказывать дамамъ наигрязнѣйшіе анекдоты. Я никогда никого не изображалъ въ каррикатурѣ, но на меня не разъ добрые люди взирали съ этимъ нѣмымъ и глубокимъ укоромъ, изъ-за одного подозрѣнія въ чемъ-то подобномъ. Тѣмъ болѣе осторожности намѣренъ и держаться, и тѣмъ ненавистнѣе для меня все имѣющее видъ скандала или скандальчика.
Но правдѣ сказать, сановника Ивана Ивановича я и не изучилъ на столько, чтобы по поводу его пуститься въ обширное пѣснопѣніе. Встрѣчалъ я его, кромѣ театровъ и огромныхъ баловъ, лишь въ одной гостинной у Варвары Михайловны; къ ней старецъ питалъ то чувство имѣющее въ себѣ и любовь, и дружбу, и родственную пріязнь, котораго нынче никто не ощущаетъ къ женщинамъ, за недосугомъ, но которое красило собою жизнь всѣхъ почти лучшихъ людей стараго времени. Изъ этого видно, что нашъ сановникъ не принадлежалъ къ лицамъ азартнымъ и свирѣпымъ. Въ старое время, его считали человѣкомъ очень либеральнымъ, почти опаснымъ, ибо онъ съ подчиненными былъ вѣжливъ, не металъ молніеносныхъ взоровъ на растерявшагося просителя, и за десять лѣтъ времени успѣлъ два раза побывать въ Парижѣ, откуда каждый разъ возвращался ужасно хилымъ и съ такими тоненькими ножками, что доктора сажали его на сырой бифстексъ, а всѣ домашніе печально качали головами. Другихъ либеральныхъ подвиговъ за Иваномъ Ивановичемъ не имѣлось; оттого, я думаю, онъ самъ удивился, когда въ пору преобразованій и нововведеній ему пришлось взяться за дѣло и работать, такъ что онъ совсѣмъ отощалъ, хуже чѣмъ послѣ Парижа. Въ пылу новой дѣятельности съ нимъ случилось тоже, что съ предводителемъ нашимъ: сперва онъ подумалъ, что міръ распадается, и что въ Россіи черезъ мѣсяцъ не останется ни одного помѣщика неумерщвленнымъ; но мѣсяцъ, шесть мѣсяцевъ, даже годъ, прошли безъ всякой напасти, и сановникъ, забывъ свои опасенія, оказался готовымъ заключить въ свои объятія весь родъ человѣческій. И дѣла шли кое-какъ, и меньшимъ братьямъ готовилось много хорошаго, и самому жилось въ почетѣ, и награды готовились въ свое время: чего же больше могъ требовать самый взыскательный смертный? Былъ ли Иванъ Ивановичъ столько же способенъ, сколько добръ сердцемъ и вѣжливъ въ обращеніи,-- это вопросъ, о которомъ предоставляю судить людямъ ближе меня знакомымъ съ его дѣятельностію; отъ себя только могу сказать, что въ жизнь свою почти не отлучаясь изъ столицы, онъ былъ отчасти неловокъ въ провинціальномъ обществѣ. Будь нашъ старичокъ простымъ громовержцемъ и угощай онъ насъ, уѣздныхъ червяковъ, отрывистыми, повелительными фразами, я не нашелъ бы ничего сказать противъ его манеры; на бѣду, однако, онъ желалъ обласкать насъ, и не взирая на все содѣйствіе ловкаго Виктора Петровича, дѣлалъ порядочные промахи.
Было уже шесть часовъ вечера, когда именитый гость и его спутники, осмотрѣвъ все, что только стоило осмотра, явились въ гостинной предводителя. Народу собралось тамъ болѣе полусотни; имѣлись даже личности, которымъ, повидимому, слѣдовало бы укрываться въ темный лѣсъ отъ очей посѣтителя, какъ, напримѣръ, Краснобаевъ, выгнанный изъ службы со скандаломъ, бывшій директоръ акціонерной компаніи Гусь, Сидоренко, состоящій подъ судомъ за разныя непохвальныя художества, и Евдокимовъ, извѣстный уже читателю вводитель вольнаго труда, для котораго не проходилъ годъ, не принося съ собой какой-либо бурной исторіи. Послѣ представленія дамамъ и краткой бесѣды съ сестрицею Михаила Егоровича, сановнику были представлены мировые посредники. Онъ привѣтствовалъ ихъ до того ласково, что Бигельманъ словно выросъ, а Путиловъ отъ наслажденія обомлѣлъ, онѣмѣлъ и сталъ никуда негоднымъ. Матвѣева старичокъ обозрѣлъ съ большимъ вниманіемъ и спросилъ его, не съ братомъ ли его онъ имѣлъ честь встрѣтиться на кавказскихъ водахъ и не разъ обѣдывать у покойнаго князя Михаила Семеновича.
Владиміръ Матвѣевичъ сообщилъ, что особа, десять лѣтъ тому назадъ имѣвшая счастіе встрѣчаться съ Иваномъ Ивановичемъ на Кавказѣ, въ настоящую минуту стоитъ передъ его очами.
-- Какъ же это? Боже мой, скажите пожалуете, съ недоумѣніемъ сказалъ старецъ; -- да вѣдь вы тогда были адъютантомъ намѣстника?
Матвѣевъ молча поклонился.
-- Передъ вами открывалась такая дорога; я помню, вы получили георгіевскій крестъ, и самъ князь пилъ за ваше здоровье. Я думаю, что въ десять лѣтъ вы обгоните всѣхъ стариковъ... и вотъ встрѣчаю васъ...
-- Въ такомъ захолустьи, улыбаясь договорилъ Матвѣевъ.
-- Жена говорила вамъ про Владиміра Матвѣича, дорогой Иванъ Ивановичъ, подхватилъ Викторъ Петровичъ, носомъ почуявшій, что слѣдовало вмѣшаться въ бесѣду: -- что до насъ, здѣшнихъ помѣщиковъ, то мы думаемъ, что такого посредника, какъ Владиміръ Матвѣичъ не во всякій край судьба посылаетъ, и не отдадимъ его никому, ни для какихъ перспективъ служебныхъ.
-- Да, да, да, оно конечно! забормоталъ сановникъ, и смѣясь перенесся къ идеямъ новыхъ временъ: -- нынче настоящая служба отечеству здѣсь... въ уединенныхъ пріютахъ между народомъ, который, такъ сказать... воскресаетъ къ новой жизни.
Затѣмъ Иванъ Ивановичъ сталъ разспрашивать помѣщиковъ о томъ, какъ идетъ вольный трудъ, и опять напалъ на предметъ неловкій, потому что весьма немногіе изъ присутствующихъ успѣли, что нибудь предпринять по этой части, а предпринявъ, еще сами не дождались результатовъ сколько нибудь опредѣленныхъ. Одинъ Лѣсниковъ, по ретивости своей, еще съ весны выписавшій партію Мекленбургцевъ, похвалилъ ихъ какъ рабочихъ, но сказалъ, что по его мнѣнію этотъ опытъ слишкомъ раззорителенъ для кармана и едва ли привьется въ нашемъ краѣ.-- Жены рабочихъ, прибавилъ онъ,-- до того сварливы и неуживчивы, что поддерживать порядокъ между ними нѣтъ никакой возможности. Сверхъ того, сами иностранцы, не зная ни нашего языка, ни условій нашей почвы, хороши лишь въ такомъ случаѣ, если самъ помѣщикъ имѣетъ возможность проводить всѣ часы дня на полевыхъ работахъ.
Иванъ Ивановичъ, непремѣнно ожидавшій отъ молодого человѣка хвалебныхъ тирадъ, покачалъ головой и сказалъ ему, отечески улыбаясь: -- Не посѣтуйте на мое замѣчаніе, но мнѣ кажется, что теперь, болѣе чѣмъ когда-либо, помѣщикъ не можетъ не посвящать всѣхъ часовъ дня своимъ полевымъ работамъ.
-- Даже если онъ имѣетъ честь быть мировымъ посредникомъ, ваше превосходительство? въ свою очередь сказалъ Иванъ Николаевичъ.
-- Своихъ-то, своихъ русскихъ людей оставлять намъ не слѣдуетъ, вмѣшался въ бесѣду Аполлонъ Андреевичъ Евдокимовъ.-- Вотъ и я жду цѣлой партіи Нѣмцевъ изъ Эндкундена въ Пруссіи, да откровенно признаюсь, выписалъ ихъ такъ, больше для сравненія. Свои люди у меня такъ трудятся по найму, что глядѣть весело. Просто иногда самъ схватишь грабли и кинешься ворочать сѣно; не утерпѣть, просто не утерпѣть, глядя какъ иной молодецъ цѣлую копну подброситъ на вилахъ! Воодушевить, научить, пріохотить рабочаго, вотъ дѣло искуснаго хозяина. Въ его рукахъ нашъ мѣстный рабочій просто орелъ, десяти Нѣмцамъ не спуститъ!
Такая дѣльная рѣчь была истинною манной для петербургскаго гостя; онъ поторопился обласкать Евдокимова, и тотъ развернулся, такъ что голосъ его одинъ наполнялъ всю большую залу. Доложили, что обѣдъ поданъ, и Иванъ Ивановичъ повелъ Ирину Егоровну въ столовую, не забывъ попросить, чтобъ Аполлонъ Андреевичъ помѣстился ближе къ нему: "такъ много полезныхъ свѣдѣній разсчитываю я извлечь изъ вашей бесѣды", добавилъ онъ обязательно.
Когда мы шли изъ гостинной, Викторъ Петровичъ подошелъ ко мнѣ, и таинственно указалъ на Пучкова.
-- Сергѣй Ильичъ, сказалъ онъ: -- чѣмъ болѣе я живу на свѣтѣ, тѣмъ болѣе убѣждаюсь въ томъ, что если правительство нуждается въ людяхъ съ головою, то это лишь по собственному нашему недосмотру.
Я поглядѣлъ на мужа Варвары Михайловны, не понимая, къ чему онъ клонитъ бесѣду.
-- Вы ни разу даже не намекнули мнѣ, продолжалъ Краснопольскій:-- что въ нашемъ краю, и въ здѣшнемъ городѣ живетъ человѣкъ, котораго проектъ по крестьянскому дѣлу въ свое время и меня и другихъ лицъ привелъ въ восхищеніе. Я сейчасъ говорилъ съ господиномъ Пучковымъ и откровенно вамъ признаюсь, что это человѣкъ необыкновенный.
-- Очень можетъ быть, дорогой Викторъ Петровичъ; я самъ только что вчера съ нимъ познакомился.
-- Онъ мнѣ сейчасъ излагалъ мысль своей новой записки. Мысль немного утопическая, но смѣлая и въ сущности правильная. Пришло время во многомъ смягчить тотъ взглядъ на помѣщиковъ, котораго придерживались съ нѣкоторою исключительностью... обо всемъ этомъ я еще поговорю съ вами, ознакомившись совсѣмъ проектомъ.. Кстати, что это за Евдокимовъ, за котораго такъ уцѣпился нашъ старецъ? Мнѣ, кажется, что это пустой вралище, и ничего болѣе.
Сѣли за столъ. Я уклонился отъ почетнаго мѣста подлѣ Виктора Петровича, которое, неизвѣстно почему, уготовалъ мнѣ предводитель, и вакантный стулъ достался необыкновенному человѣку уѣзда, то есть Гаврилѣ Асгафьевичу Пучкову. Такимъ образомъ Аполлонъ Андреевичъ и Пучковъ поступили въ число какъ бы героевъ праздника, что не понравилось лишь Бигельману и исправнику; всѣ прочіе состояли при томъ мнѣніи, что пускай себѣ дитя тѣшится, лишь бы только не осердилось. Мало по малу прояснились лица даже у Бигельмана съ исправникомъ. Столичные гости были такъ кротки, вѣжливы и внимательны, они такъ желали остаться всѣмъ довольны и всякому сказать доброе слово, что нельзя было на эту привѣтливость отвѣчать сухо. Часть гостей состояла изъ чиновниковъ, и чиновниковъ старыхъ: припоминая посѣщеніи прежнихъ вельможъ, посѣщенія украшенный головомойками, разпеканьями и угрозами (въ сущности все-таки безплодными), и сравнивая это съ настоящимъ днемъ, они не могли не почувствовать въ сердцѣ нѣкоторой медоточивости. И самый видъ гостей, говоря не шутя, былъ пріятенъ: такъ мало походили они на былыхъ потрясателей губерніи, воинственныхъ краснолицыхъ, изъ за всякой дряни возвышавшихъ голосъ, съ гнѣвомъ взиравшихъ на усы уѣзднаго судьи и на потертую форменную хламиду голяковъ учителей уѣзднаго Атенея. Сѣдины Ивана Ивановича не имѣли ничего грознаго; звѣзды, въ изобиліи украшавшія его грудь, нисколько не способствовали къ возбужденію ужаса, и сверкали привѣтливымъ, ни какъ не зловѣщимъ блескомъ. Что до Виктора Петровича, то онъ, въ черномъ фракѣ превосходнаго покроя, безъ малѣйшихъ знаковъ отличія, съ своими чуть начинающими сѣдѣть бакенбардами англійскаго образца, глядѣлъ изящнымъ и поднимающимся членомъ парламента, на минуту забывшимъ всѣ дѣла для оживленнаго и дружескаго пира.
Обѣдъ шелъ шумно и весело, въ торжественную минуту тостовъ всѣ умолкли, и Михаилъ Егоровичъ, вставъ съ мѣста съ вознесеннымъ бокаломъ, дрожащимъ отъ волненія голосомъ провозгласилъ здоровье освободителя десяти милліоновъ рускихъ людей. Когда затихли крики сочувствія и вино было выпито, Иванъ Ивановичъ поднялся съ мѣста и сказалъ такую рѣчь:
"Милостивые государи! Здѣсь между вами нѣтъ ни одного ровесника мнѣ по годамъ; нѣтъ даже никого, какъ мнѣ кажется, кто по возрасту не могъ бы мнѣ быть сыномъ. Потому вы простите мнѣ, если я упомяну сейчасъ о поэтѣ, котораго можетъ быть вы и не читаете. Я родился и воспитывался въ то время, когда на Руси не замолкъ еще голосъ Державина, пѣвца Екатерины. Въ трудахъ его я никогда безъ умиленія не могъ читать тѣхъ стиховъ, гдѣ поэтъ, прославляя духъ милосердія и кротости, проявлявшійся въ преобразованіяхъ великой императрицы, говоритъ шутливо, по съ глубокимъ чувствомъ:
Мы моженъ пошептать въ бесѣдахъ
И казни не страшась, въ бѣдахъ,
За здравіе царей не пить.
И всякій разъ, когда приходилось мнѣ прочитывать эти строки, такая мысль посѣщала мою голову. Какъ часто, думалъ я, и поэтъ, и лучшіе люди его времени, пили за здоровье той государыни, которая не требовала тостовъ, и пили ея здоровье именно потому, что она ни отъ кого ихъ не требовала! Сдѣлаемте же и мы то, что когда-то дѣлали люди Екатерининской эпохи. Сейчасъ мы пили здоровье того, кто освободилъ десять милліоновъ Русскихъ, кто истребилъ послѣдній остатокъ рабства въ Европѣ. И онъ также не требуетъ заздравныхъ привѣтовъ, онъ уклоняется даже отъ проявленій благодарности за подвигъ свободы, только что совершенный. Но этому-то выпьемъ же еще разъ за него, за достойнаго правнука той кроткой государыни, которая внушила пѣвцу своего времени мною приведенное сейчасъ, изъ сердца вырвавшееся привѣтствіе".
Послѣ этого краткаго, умнаго и всѣмъ по сердцу пришедшагося спича, Иванъ Ивановичъ окончательно сталъ общимъ любимцемъ и веселье закипѣло пуще прежняго. Какъ въ жизни торжественная минута смѣняется забавною и за трогательными изреченіями непосредственно идутъ остроты наипошлѣйшаго разбора, такъ и на нашемъ обѣдѣ иное серіозное слово затихало то подъ грохотомъ чепухи, возглашаемой Евдокимовымъ, то вслѣдствіе какого нибудь веселаго шутовства отпущеннаго на томъ концѣ стола, гдѣ пріютились школяры въ родѣ Ивана Петровича, Лѣсникова и князя Туманскаго. Сама Ирина Егоровна совершенно просіяла лицомъ, и не только просіяла, но объявила всѣмъ желающимъ слушать, что она съ завтрашняго дня заводитъ школу въ имѣніи брата, такъ что, но ея разсчету, къ зимѣ не останется ни одного неграмотнаго крестьянина во всемъ околодкѣ. Да одна ли Ирина Егоровна смягчилась! Молодые столичные чиновники, составлявшіе свиту сановника Ивана Ивановича, чиновники со стеклышками въ глазу изъ началѣ обѣда ломавшіеся до того что исправникъ прозвалъ ихъ халдеями безобразными, словно позабыли свою великосвѣтскость и напились какъ долженъ напиваться истый столичный джентльменъ, то есть выразили на лицахъ своихъ чувство благополучія, но съ тѣмъ вмѣстѣ поблѣднѣли и недвижнѣе прежняго утвердились на своихъ стульяхъ.
-- Ну! засмѣявшись сказалъ помѣстившійся возлѣ меня Матвѣевъ -- Саулъ попалъ во пророки. Глядите, Бога ради, Михайла Егорычъ хочетъ говорить рѣчь! До чего мы дожили!
Дѣйствительно, достойнѣйшій нашъ предводитель, всю жизнь свою боявшійся спичей хуже черта, и уже исполнившій свой долгъ провозгласи здоровье дорогихъ гостей безо всякаго добавленія, вдругъ преисполнился духомъ болѣе подходящимъ къ природѣ пнеіи. Глаза его засіяли, раскраснѣвшееся лицо разгорѣлось еще пуще, грудь стала радостно воздыматься, и вдругъ, Михаилъ Егоровичъ, не разсуждая и не колеблясь, воздвигся съ поднятымъ бокаломъ. Воцарилось глубокое и чуть чуть насмѣшливое молчаніе, въ родѣ того молчанія, которое наступаетъ въ гостинной, когда какой нибудь господинъ ни разу не разнимавшій рта и всѣми принимавшійся за нѣчто въ родѣ мебели, вдругъ разразится совершенно неожиданною тирадою. Но нашему амфитріону было не до того, чтобъ анализировать молчаніе вокругъ него водворившееся. Буря краснорѣчія въ первый разъ взволновала его душу и бороться съ нею онъ не видѣлъ ни средствъ, ни надобности.
"Милостивые государи, дорогіе гости!" началъ онъ поспѣшно, но разборчиво и довольно внятно. "Мы здѣсь въ отдаленіи отъ столицъ, и такъ сказать въ уединенномъ сельскомъ уголку обширнаго нашего отечества. Поэтому немудрено, что многое издали кажется намъ не въ совершенно ясномъ видѣ, что современныя дѣйствія важныхъ сановныхъ лишь иногда кажутся намъ лучшими, иногда же худшими, нежели они суть въ садомъ дѣлѣ. Но одно мы всѣ знаемъ, по крайней мѣрѣ я знаю. Знаю я то, что никогда еще въ нашемъ любезномъ отечествѣ не было столько добрыхъ и ко злу неспособныхъ лицъ на высшихъ ступеняхъ лѣстницы государственной дѣятельности. Годы покажутъ результатъ ихъ дѣяній; другіе люди произнесутъ приговоръ ихъ способностямъ. Намъ же, хорошо знающимъ коль рѣдки истинно добрые люди на свѣтѣ, а тѣмъ болѣе на высокихъ поприщахъ, остается лишь привѣтствовать сихъ людей, и почтить ихъ всѣхъ въ лицѣ нашихъ сегодняшнихъ дорогихъ посѣтителей. Милостивые государи, за здоровье ихъ превосходительствъ Ивана Ивановича и Виктора Петровича!"
Затѣмъ Михайло Егоровичъ, уже неизвѣстно для чего, быстро опустился на свое мѣсто и заплакалъ.
Но это проявленіе послѣобѣденной чувствительности не повредило успѣху спича. Вопервыхъ, всѣ были расположены радоваться; вовторыхъ, каждаго поразилъ нашъ предводитель въ покой и никакъ ни ожидаемой отъ него роли оратора; втретьихъ, его рѣчь, хотя и не очень складная, своею наивностью подходила къ общему настроенію. Всѣ закричали; браво! застучали ногами; кто сидѣлъ поближе, тотъ поцаловалъ амфитріона, между тѣмъ какъ князь Туманскій увѣнчалъ его цвѣтами изъ стоявшихъ на столѣ, а Иванъ Петровичъ отеръ платкомъ ему слезы, струившіяся въ изобиліи. Успѣхъ могъ назваться громаднымъ; онъ расшевелилъ даже лицъ, все время отличавшихся нѣкоторою сдержанностью. Викторъ Петровичъ, до той поры пившій мало, и со стороны котораго никто не разсчитывалъ на спичъ, какъ не разсчитываютъ на рѣчь Дизраэли или Брайта въ скромномъ волостномъ сходѣ, тихо поднялся, взялъ бокалъ и слегка кашлянулъ "Пальмерстонъ! Лучше всякаго Пальмерстона!!" послышалось очень внятное замѣчаніе со стороны совершенно повергнутаго въ восторгъ, гуляки Краснобаева.
Викторъ Петровичъ сперва предложилъ тостъ въ честь лицъ служащихъ по мировымъ учрежденіямъ, а потомъ уже началъ рѣчь посреди жаднаго вниманія. Излагать ее слово въ слово я не могу; она была длинна, хотя чрезвычайно умна и краснорѣчива. Отлично похваливъ насъ, помѣщиковъ, и даже сообщивъ, что изъ за дальнаго Океана крѣпостники когда-то Соединенныхъ Штатовъ должны взирать на насъ со стыдомъ и угрызеніемъ совѣсти, онъ добавилъ, что совершенства на свѣтѣ не бываетъ и что поэтому онъ дозволяетъ себѣ сдѣлать нѣкоторыя исключенія. Исключенія эти, къ нашей горести, заняли половину рѣчи. Сперва Викторъ Петровичъ поразилъ горькимъ словомъ тѣхъ поклонниковъ всего отжившаго, кои подобно совамъ на солнцѣ, жмурятъ глаза и вопіютъ противъ дневного свѣта. Затѣмъ обработалъ онъ безобразныхъ фантазеровъ, всегда готовыхъ стремиться за предѣлы реформъ исполнимыхъ. Кончивъ съ сими ораторъ обратился со строгими совѣтами къ лицамъ нравственно робкимъ и до сей поры не создавшимъ себѣ прочныхъ убѣжденій, къ лицамъ, можетъ быть, жаждущимъ добра, но пугливымъ на перемѣну и какъ бы не полагающимъ вѣры въ людей, неуклонно указывающихъ путь общему нашему развитію. Наконецъ, оканчивая экзекуцію, Викторъ Петровичъ обратилъ свои громы на такъ-называемыхъ людей практическихъ, не умѣющихъ устремить взора далѣе рубежа собственныхъ полей и маетностей, да вдобавокъ еще скрывающихъ свое недовѣріе къ труженикамъ, дѣйствительно ставшимъ высоко, но ставшимъ на такую высоту лишь потому, что съ нея далѣе видно, и кругозоръ не въ примѣръ шире.
"Ужь сказалъ бы ты прямо", шепнулъ Иванъ Петровичъ своимъ сосѣдямъ: -- сказалъ бы ты, что свинья тотъ, кто не считаетъ себя великимъ мудрецомъ, а друзей твоихъ жемчужинами вселенной.
Кончились исключенія, и пришло время спустить букетъ фейерверка.
-- И не смотря на все сказанное, произнесъ Викторъ Петровичъ:-- я довѣрчиво и радостно предлагаю мой тостъ за представителей нашихъ новыхъ мировыхъ учрежденій, и мало того что предлагаю его, но смѣло говорю: пускай предстанетъ передъ насъ тотъ, кто имѣетъ сказать что-нибудь противъ моего привѣта. На нашемъ дружескомъ пирѣ, гдѣ всѣ сердца соединились въ одно, я смѣло кидаю мой вызовъ и открыто провозглашаю: пускай предстанетъ передъ насъ тотъ, кто рѣшается звать и считать насъ своими противниками!
На этомъ мѣстѣ рѣчи, двери боковой комнаты, находившейся въ десяти шагахъ отъ верхняго конца стола и, слѣдовательно, величавой Ирины Егоровны, двери уже нѣсколько минутъ какъ-то странно поскрипывавшія и колыхавшіяся, съ трескомъ распахнулись на обѣ стороны, и изъ нихъ, на самую средину комнаты, вылетѣлъ и растянулся на полу коренастый, красный, толстопузый человѣкъ по виду совершенно сходный съ сатирами на картинахъ Рубенса, и, что еще ужаснѣе, человѣкъ въ такомъ скудномъ и неприличномъ костюмѣ, что дамы вскрикнули, а хозяйка немедленно упала въ обморокъ.
Чтобъ объяснить какъ произошла такая неопрятная и неловкая интермедія, намъ слѣдуетъ вернуться немного назадъ и сказать кое-что объ отставномъ капитанѣ Подосиновикѣ, котораго проницательный читатель, безъ сомнѣнія, угадалъ въ растянувшемся пришельцѣ.
Послѣ предварительнаго завтрака или вѣрнѣе бутылки мараскина, выпитой всѣмъ на изумленіе, сей достопочтенный, но несовсѣмъ удобный для общежитія гость, былъ вынесенъ въ ближайшую отъ столовой комнату и положенъ на диванъ въ состояніи полнаго безчувствія, въ скорости перешедшаго въ сонъ весьма спокойный и крѣпкій, уходя на мировой съѣздъ, предводитель забылъ распорядиться насчетъ Подосиновика; Ирина же Егоровна, никуда не годная какъ хозяйка, и сверхъ того дувшаяся на всѣхъ съ самаго утра, не позаботилась обозрѣть ни столовой, ни сосѣднихъ съ ней аппартаментовъ. Наступило время обѣда и вся публика принялась за закуску, когда исправникъ, на минуту вышедшій изъ столовой для какихъ-то приказаній, открылъ убѣжище Подосиновика, еще не проснувшагося, въ такомъ опасномъ сосѣдствѣ. Онъ попробовалъ поднять его съ дивана; капитанъ только зарычалъ какъ тигръ гирканскій. Минуты были дороги, передвиженіе невозможно. Наскоро кликнувъ двоихъ служителей, исправникъ велѣлъ имъ снять со спящаго Подосиновика сапоги и верхнее платье, покрыть его шинелью, загородить ломбернымъ столомъ дверь, ведущую въ столовую, и уходя самъ, замкнулъ снаружи обѣ двери, черезъ которыя забулдыга могъ бы улизнуть изъ своего заточенія. Сдѣлавъ все это и разсчитывая на крѣпкій сонъ бывшаго воина, исправникъ успокоился и вернулся въ столовую, гдѣ уже всѣ размѣщались передъ трапезой.
Разсчетъ нашего тучнаго блюстителя благочинія могъ назваться отличнымъ; но, къ сожалѣнію, обѣдъ затянулся чрезвычайно долго, а восторженные крики послѣ первыхъ тостовъ разбудили Подосиновика. Капитанъ щелкнулъ языкомъ, весело осмотрѣлся вокругъ, приподнялся на диванѣ, понялъ что возлѣ него, за дверьми совершается пиръ и вознамѣрился было тотчасъ же влетѣть къ гостямъ, повернуться на одной ногѣ, пропѣть какую нибудь удалую пѣсню, однимъ словомъ совершить что-либо, по его мнѣнію, совершенно подходящее къ правиламъ всякаго оживленнаго собранія. Не смотря на вечерній сумракъ, онъ, однако, увидалъ, что ни сапоговъ, ни платья не имѣется ни на немъ, ни по близости. Къ чести Подосиновика надо заявить, что это обстоятельство тутъ же положило преграду его веселымъ замысламъ. Идти на пиръ, не имѣя на себѣ приличной одежды не согласился бы онъ и за цѣлую бутыль старой наливки. "По крайней мѣрѣ погляжу какъ они тамъ уписываютъ", кротко сказалъ онъ, взбираясь на столъ, приставленный исправникомъ и направляя взоры въ большую щель между разсохшеюся дверью и не совсѣмъ ровною дверною рамой. Пышное освѣщеніе столовой, наряды дамъ, звѣзды Ивана Ивановича, богатая сервировка стола поразили зрителя, даже усилили въ его душѣ запасъ кротости. Въ это время Викторъ Петровичъ говорилъ свою рѣчь, и Подосиновикъ, не желая проронить ни одного слова, сильно налегъ животомъ на дверь, не замѣчая того какъ она поскрипываетъ и подается. Ораторъ Краснопольскій совершенно поразилъ и отуманилъ его. "Каково откалываетъ? говоритъ самъ себѣ Подосиновикъ. Ни одного крестика на груди нѣтъ, а глядитъ страшнѣе всякаго генерала. Не хотѣлъ бы я попасть къ нему въ руки, да и вообще радъ что не попалъ на обѣдъ, а сижу себѣ въ безопасности за дверью..." Но посреди такого размышленія, дверь не выдержала тягости на нее налегшей. Замокъ отскочилъ, обѣ половинки стремительно распахнулись какъ створы градскихъ воротъ, сбитыхъ Гекторомъ, и бѣдный наблюдатель пира ринулся съ высоты стола и покатился подъ ноги пирующимъ.
Смятеніе произошло страшное, но оно продолжалось не долго. Иринѣ Егоровнѣ одна дама дала понюхать, въ маленькомъ флакончикѣ, такой чертовщины, что она быстро очнулась и чихнула три раза не хуже Ивана Петровича. Гости, едва удерживавшіеся отъ хохота, дали волю своему веселью; исправникъ бросился было изгонять Подосиновика, но въ томъ не настояло надобности. Капитанъ самъ вскочилъ на ноги, и по счастливому стеченію обстоятельствъ, прежде всего кинулъ взоры на удивленное, холодное и строгое лицо его превосходительства Виктора Петровича. При этомъ видѣ вся остальная храбрость изъ него выскочила; онъ пустился бѣжать въ припрыжку, миновалъ двери, въ передней вытребовалъ сапоги, и не добиваясь остального, даже не надѣвъ сапогъ, пустился вдоль по улицѣ.
Всѣ хохотали, но Михайло Егоровичъ и нѣкоторые изъ друзей его riaient jaune, по выраженію изящныхъ петербургскихъ чиновниковъ. По счастію, князь Туманскій, которому замѣчательный и врожденный тактъ замѣнялъ многія достоинства ума и образованія, поднялъ голосъ и произнесъ кратчайшую изъ спичей, совершенно кстати; "Нашъ дорогой гость, началъ онъ, глазами указывая на Виктора Петровича: -- прерванъ былъ неожиданно на томъ самомъ мѣстѣ рѣчи, гдѣ онъ вызывалъ на судъ общества всѣхъ противниковъ новыхъ мировыхъ учрежденій. Посреди общаго сочувствія, изъ боковой двери вылетѣлъ незнакомецъ скандалезнаго вида, вылетѣлъ не для спора, а только затѣмъ, чтобы растянуться у ногъ достопочтеннѣйшаго оратора. Лучшаго ничего онъ не могъ выдумать; я пью за его здоровье и позволяю себѣ пожелать, чтобъ и другіе, болѣе серіозные противники, нашли себѣ такую же участь".
-- Браво, браво, браво! закричали всѣ, а Михаилъ Егоровичъ обнялъ князя и снова заплакалъ такими радостными слезами, что обѣдъ кончился посреди веселія и чувствительнѣйшихъ изліяній.
1862.