Вашингтонский протокол

Улыбаясь в усы, Вячеслав Молотов 1 июня 1942 г. спрятал подаренную ему Рузвельтом фотографию с автографом и отбыл из Белого дома в Нью-Йорк. Он так и лучился радостью, так как сумел заручиться обещанием президента об открытии второго фронта. Кроме того, ему вручили проект Второго протокола, который уже находился на пути в Москву 1.

Насколько было известно Молотову, предложенный вариант Второго протокола несколько месяцев находился в разработке в Управлении по ленд-лизу и других организациях. По удачному стечению обстоятельств 2 марта 1942 г. в России был создан Комитет по закупкам в Советский Союз, который в Соединенных Штатах возглавил Беляев. Этот орган выполнял «абсолютно те же функции, что и соответствующий комитет в Англии». Очень важным было то, что заместителем руководителя нового комитета стал глава Амторга Константин Лукашев, который «был хорошо знаком со всеми вопросами, которые находились в ведении этой организации». Через одиннадцать дней Гопкинс уведомил Феймонвилла в Москве, что пришло время «обеспечивать дальнейшие поставки на период после июня». Феймонвилл согласился с этим и предложил созвать в Вашингтоне конференцию с участием советских и британских представителей, на которой была бы разработана соответствующая программа. Рузвельт, прислушиваясь в вопросах о поставках в Советский Союз как к военным, так и к Гопкинсу, попросил военное министерство, комитет по военному производству и другие ведомства подготовить до 6 апреля примерные помесячные графики поставок материалов в Россию на период с 1 июля 1942 по 30 июня 1943 г.

Гопкинсу Рузвельт поручил быть координатором в работе над новым протоколом; он должен был привести его в соответствие с полученным в начале апреля от советской стороны новым списком, внести в графики поставок имеющиеся в наличии позиции, согласно информации, предоставленной соответствующими ведомствами. К 7 мая предложенный комитетом новый протокол был одобрен Рузвельтом и был направлен для обсуждения в заинтересованные организации и ведомства 2.

Подкомитет Комитета начальников штабов выразил сомнение в выполнимости Второго протокола, однако Гопкинс, как глава Комитета по распределению вооружений, заверил их, что перед тем, как составлять списки, комитет навел справки в министерствах армии и флота. В проекте протокола и позже, в его окончательном варианте, была статья, освобождающая стороны от ответственности, что успокаивало специалистов по планированию военного министерства. В пункте 5 протокола говорилось: «Следует понимать, что данная программа может претерпеть изменения в случае непредвиденных событий в ходе военных действий». Несмотря на то что данное определение давало гораздо большую свободу действий по сравнению с тем, что заключалось в Московском протоколе, Кинг и Маршалл на встрече с Рузвельтом 31 мая предупредили президента, что назначение более четырех миллионов тонн грузов для России пойдет во вред некоторым другим военным программам, в частности отрицательно скажется на плане «Болеро». После этого Рузвельт встретился с Молотовым, но не смог уговорить того согласиться на некоторое сокращение поставок. На самом деле Молотов желал от себя добавить в протокол четыре условия. Президент больше не настаивал на том, чтобы урезать поставки, и Комитет начальников штабов оказался поставлен перед необходимостью действовать в условиях, как там считали, «непозволительной ситуации с транспортом» 3.

Как только Молотов убыл в Нью-Йорк, Рузвельт и Гопкинс отправились в Гайд-Парк, в более комфортную обстановку стоявшего на холме над Гудзоном оштукатуренного дома из кирпича. По прибытии Гопкинс получил меморандум от Бернса, где тот приводил четыре требования, выдвинутые Молотовым. Гопкинс распорядился, чтобы Бернс сам от имени Рузвельта ответил Молотову, что тот и сделал устно вечером 3 июня. Первым условием Молотова было, чтобы США ежемесячно отправляли в Архангельск по одному каравану судов. Единственное, в чем его заверили в ответ, было то, что США и Великобритания приложат все усилия, чтобы обеспечить максимальные поставки в Россию. Как в ответ заметил Бернс, советская сторона «может оказать существенное влияние на то, чтобы добиться увеличения поставок в северную часть России, обеспечив надежное воздушное прикрытие конвоев. Следующим требованием Молотова была поставка воздухом через Африку в Басру или Тегеран 50 бомбардировщиков B-25. На это Бернс заметил, что, согласно новому протоколу, до октября будет осуществляться ежемесячно поставка как минимум 12 самолетов B-25 и эти поставки будут выполнены своевременно. Значительные требования по поставкам самолетов в Европу для организации там воздушного наступления вряд ли изменятся после октября, однако данный вопрос будет рассматриваться и позже, и решение по нему будет принято «в установленном порядке». Молотов также просил доставить в порты Персидского залива 150 бомбардировщиков «Бостон» (А-20) и обеспечить их сборку на месте доставки. Однако бомбардировщики данной модификации больше не производились, и Бернс предложил взамен ежемесячно до октября поставлять в Советский Союз по 100 самолетов А-20 следующих модификаций, что было заранее оговорено планом поставок. Все, что Советский Союз желал бы получить сверх графика, в данном случае А-20, должно было бы поставляться на тех же условиях, что и B-25, то есть после отдельного рассмотрения данного вопроса. Молотов хотел бы, чтобы ежемесячно через Персидский залив осуществлялись поставки 3 тыс. грузовых автомобилей, и Бернс согласился с этим пунктом. Бернс заметил, что в целом его ответ разочаровал Молотова, но тот все равно «продолжал демонстрировать искреннее дружелюбие и понимание». Советский посланник заверил Бернса в том, что «все оружие, поставленное в СССР, будет направлено против немцев как можно скорее и станет использоваться как можно более эффективно, что союзники могут положиться на Россию в том, что она продолжит борьбу до полной победы». Вскоре после этого таинственный «мистер Браун» (Молотов) вылетел в Англию, что было первым этапом его возвращения в Москву 4.

Через неделю действующий координатор программы ленд-лиза Томас Маккейб отправил телеграмму в Москву в адрес Феймонвилла, где сообщал, что предложенный вариант Второго протокола был передан Молотову 29 мая. В нем значились 1 млн 800 тыс. тонн «техники, материалов и промышленного оборудования», 1 млн 100 тыс. тонн оружия и боеприпасов, а также 4 млн 300 тыс. тонн продовольствия. Все это должно было быть отправлено из Соединенных Штатов. В связи с ограниченными возможностями по транспортировке, как отмечал Маккейб, советскую сторону попросили отобрать 4 млн 400 тыс. тонн грузов из всего того, что могли предложить США и Англия. В новое соглашение автоматически были перенесены позиции, не нашедшие отражения в Первом протоколе, а также то, что было недопоставлено до 30 июня. Эти позиции автоматически исключались из списка Второго протокола. Маккейб подчеркивал, что будут предприняты все усилия для того, чтобы обеспечить поставки в Россию всех материалов, обозначенных в Первом протоколе, до 30 июня. Он дал указание Феймонвиллу добиваться от русских, чтобы они как можно скорее сделали отбор позиций, которые необходимы им в первую очередь. В это время Беляев подготовил список приоритетных позиций на июль. И снова 25 июня Маккейб повторно уведомил Феймонвилла, что все июньские отгрузки будут отнесены к кредитам по Первому протоколу, а отгрузки с 1 июля и далее – ко Второму 5.

7 июля Литвинов вручил Халлу официальную ноту, где американскую сторону уведомляли, что Второй протокол принят с некоторыми условиями. Несмотря на то что советская сторона «с удовлетворением приняла» протокол, она хотела включить туда пункт о том, что после октября 1942 г. ежемесячные поставки самолетов из США будут увеличены в разумных пределах и в то же время Великобритания не станет сокращать поставки своих самолетов и алюминиевых форм, что США продолжат поставки кобальта по существующим графикам, что США и Англия будут поставлять ежемесячно по 400 тонн никеля сверх того, что предусмотрено для производства товаров в рамках Второго протокола. В то же время Москва сделала большой шаг к тому, чтобы закупочный комитет взял на себя ответственность за «принятие и уточнение» положений нового соглашения. Литвинов напомнил Халлу, что обладает полномочиями для подписания соглашения, однако само подписание задерживалось тем, что документ был принят с оговорками 6.

Спустя шесть недель, когда Второй протокол все еще не был подписан, для обсуждения проблемы собрались Бернс, его помощник Сид Спалдинг, Артур Ван-Бускирк (адвокат Комитета по ленд-лизу) и Фредерик Рейнгардт из европейского отдела Государственного департамента. Как отметил Бернс, помимо «условий», выдвинутых Литвиновым, основным фактором, обусловившим задержку в поставках, стало изменение ситуации с транспортом. Трудности с отправкой конвоев в Северной Атлантике обусловили пересмотр графиков доставки, помимо изменений в графиках производства. Эти изменения были вызваны необходимостью по возможности не допустить накоплений больших объемов недопоставленных товаров. 29 июля советский Комитет по закупкам выразил «энергичный протест» против изменений производственных планов. Чтобы удовлетворить этот протест советской стороны, организация Бернса решила не сокращать производство, но при угрозе затоваривания перенацеливать производственные мощности на выпуск другой продукции. Русские не ответили на это предложение, и Бернс расценил это как знак согласия. Бернс предложил, чтобы сотрудники, занимающиеся вопросами ленд-лиза, подготовили сокращенный вариант протокола, подтвердили, что он действует с 1 июля, а затем оповестили советскую сторону, что ее условия будут по возможности выполнены. Ван-Бускирк взял на себя задачу подготовить проект этого документа. Затем англичане отказались выполнять выдвинутые русскими условия. Ко 2 октября большая часть сложностей в планировании была преодолена, и Гопкинс направил Беляеву отчет по производственной программе, которая должна была войти в протокол. Вместо того чтобы под предлогом трудностей в транспортировке или других проблем сократить поставки, планировалось, что они вырастут на 500 тыс. тонн по сравнению с тем, что было запланировано ранее. 6 октября 1942 г. в Вашингтоне Уэллес, Литвинов и сэр Рональд Кемпбелл от имени Соединенных Штатов, СССР и Великобритании подписали Второй протокол 7.

Вторым (Вашингтонским) протоколом предусматривались поставки 7 млн тонн грузов на сумму 3 млрд долларов. Две трети от этой суммы приходилось на оружие и боеприпасы, оставшаяся сумма пришлась на промышленное оборудование (400 млн долларов) и продовольствие (600 млн долларов). Из всего этого объема Соединенные Штаты и Великобритания продолжали просить Советский Союз выбрать 4 млн 400 тыс. тонн грузов, которые будут доставлены в северные порты России и в район Персидского залива. Все, что превысит объем 4 млн 400 тыс. тонн, советская сторона должна будет вывозить своими силами по Тихоокеанскому маршруту. Пример того, что запрашивали русские, и ответы по данным позициям представителей США и Великобритании, так, как это было зафиксировано в Протоколе, приведены в таблице.

Примечание

Здесь и везде в тексте цифры даны в коротких тоннах (1 короткая тонна равна 907,185 кг).

Только в графике поставок из Соединенных Штатов было выделено 7 категорий товаров. При этом в первой группе оказалось 34 наименования, во второй – 84 наименования, в четвертой – семь, остальные категории были представлены незначительно. Список военной помощи Англии Советскому Союзу был довольно коротким, что вполне объяснимо 8.

2 октября Рузвельт дал указание Стимсону, Ноксу, Моргентау, Стеттиниусу и главе Комитета по военным поставкам адмиралу Лэнду сделать все необходимые приготовления, включая определение приоритетов в производстве, для выполнения обязательств по протоколу. В случае с Первым протоколом серьезные трудности были вызваны отсутствием некоторых товаров и материалов, однако президент своей властью сделал много для того, чтобы решить эти проблемы. Теперь узким местом продолжал оставаться вопрос доставки, несмотря на то что 2 октября Рузвельт распорядился принять все меры для заполнения квоты США в конвоях, направляющихся в Северную Россию, а также направить максимальное количество грузов по Персидскому коридору 9.

Ежемесячно Рузвельт получал отчеты глав различных ведомств, в том числе военного министра, председателя Комитета по военной промышленности, руководителя Комитета по ленд-лизу, о ходе поставок в рамках оказания помощи России. Казалось, президенту, которому приходится руководить всей деятельностью страны в военной области, было не очень логично выступать в роли координатора какой-то одной из программ. Кроме того, неофициальный орган, возглавляемый Гопкинсом, который занимался разработкой Второго протокола, прекрасно справился со своей задачей. Поэтому с 30 октября 1942 г. он стал ядром президентского Комитета по советским протоколам. По указанию президента эта группа сотрудников «стала отвечать за общую координацию деятельности в рамках советских протоколов, действуя через соответствующие организации и согласно политике президента». Разумеется, председателем стал Гопкинс, а его заместителем назначили Бернса. По военным вопросам новый комитет работал в тесном сотрудничестве с Комитетом по распределению вооружений. На сентябрьском совещании будущего комитета, по официальным данным Госдепартамента США, присутствовал Литвинов и семь советских представителей, а американскую сторону представляли 18 человек, включая Стеттиниуса и Ачесона. Общее совещание членов комитета состоялось в 1942 г. еще лишь один раз, однако различные комиссии при нем продолжали работу вплоть до конца года. В адрес комитета, помимо прочего, поступали запросы советской стороны о поставках вне рамок протоколов. Несмотря на свое название, деятельность этого органа охватывала все аспекты оказываемой советской стороне помощи 10.

В отличие от пессимистичных цифр по производству и имеющимся в наличии материалам, которые препятствовали выполнению поставок в рамках Первого протокола, по Второму протоколу в адрес президента поступали данные, внушавшие гораздо больше оптимизма. 14 января 1943 г. Дональд Нельсон высказал оптимистичную оценку относительно поставок наиболее важных позиций. То, что требовалось русским в первую очередь, было в наличии, и количество этих материалов превышало то, что было предусмотрено графиками поставок вплоть до декабря того года. Из почти сотни самых важных позиций, относившихся к группам II (промышленное оборудование) и III (материалы для отдельных отраслей промышленности), всего 19 было подготовлено в количествах на 30 процентов ниже того, что предусматривалось графиками поставок. Что касается этих 19 наименований, то по ним либо запрос советской стороны поступил слишком поздно, либо, как в случае с углеродистой сталью, речь шла о материалах, запасы которых русские сумели накопить и без поставок из-за рубежа 11.

Что касается поставок грузов по советской программе, здесь в конце концов было принято решение пересмотреть производственные планы с учетом максимально эффективного использования имевшегося в наличии транспорта. Так, основной акцент делался на отбор и доставку того, что имело наибольшее стратегическое значение. На смену старой политике слепо следовать букве протокольного соглашения пришел новый подход: обеспечить максимальный объем поставок с учетом того, что было возможно при существующих условиях 12. В июле советская сторона, проявив подозрительность, резко воспротивилась пересмотру производственных планов, в результате чего «задолженность» по доставкам увеличилась на 500 тыс. тонн еще до того, как был подписан протокол. Тем не менее в конце концов советские представители признали правильность позиции американской стороны в первую очередь производить то, что имеет реальные шансы быть отправленным в ближайшее время. Как показало время, советские страхи сокращения производства оказались безосновательными.

Общие возможности по доставке грузов в Советский Союз морским путем составляли лишь чуть больше половины того, что планировалось иметь на вторую половину 1942 г., и производственные возможности продолжали опережать имеющиеся в наличии транспортные средства. Больше судов было передано на Тихоокеанский маршрут, где они ходили под советским флагом. Однако по этому маршруту нельзя было перевозить оружие и боеприпасы. Вскоре Россия сдвинула приоритеты в пользу продовольствия и нефтепродуктов. К тому, что оставалось в списках высшего приоритета, продолжали фигурировать только самолеты, грузовые автомобили и аппаратура связи. В результате на складах скопилось большое количество грузовиков, углеродистой стали, химических продуктов и некоторых других материалов. Для того чтобы сократить залежи грузов, которые не могли быть быстро отправлены, начальник службы тыла армии США генерал Б. Сомервелл, старый друг Гопкинса и его коллега по Комитету по военной продукции, рекомендовал не допускать накапливания товаров, предназначенных для отправки в Россию, свыше полутора норм, предусмотренных протоколом. В середине ноября президентский Комитет по поставкам в Россию, в который входил и Сомервелл, одобрил его подход, но только в отношении грузовых автомобилей. Сомервелл предложил также, чтобы отобранные грузы не подлежали замене, но это предложение было отвергнуто комитетом, так как в противном случае военное министерство получило бы полномочия сводить товары, перечисленные в протоколе, в категорию недопоставленных позиций 13.

Советские представители работали во взаимодействии с комитетом: время от времени они отказывались от позиций, которые им были больше не нужны. До конца апреля они полностью или частично отменили свои заказы на танки, противотанковые орудия (57-мм), зенитные орудия (37– и 90-мм), а также пистолеты-пулеметы Томпсона. После победы под Сталинградом потребности советской стороны изменились. Военное министерство вздохнуло с облегчением после того, как поступил отказ от такой проблемной категории, как танки, так как это означало ликвидацию «задолженности», составлявшей на февраль 1943 г. 2583 танка. Теперь же бронетанковую технику можно было направлять на собственные нужды и на британскую программу, где также наблюдался дефицит этих машин. Сокращение заказов на артиллерийские орудия также означало, что стало возможным отправлять за рубеж меньше американского оружия. А сокращение заказов тяжелой бронетанковой техники, помимо всего прочего, высвобождало на судах место для грузовых автомобилей 14.

Плотное расписание доставки грузов было только одной из причин того, почему русские отказались от ряда товаров приоритетной группы в пользу увеличения поставок продовольствия по Тихоокеанскому маршруту. Отчасти это объяснялось и потерей большей части лучших сельскохозяйственных земель на Украине и на Северном Кавказе и невозможностью компенсировать эти потери за счет других территорий. В России было введено очень жесткое нормирование продовольствия с самого начала войны. При этом занятые в военном производстве рабочие получали такой паек, который, как считали американские специалисты, составлял не более двух третей минимальной нормы для поддержания здоровья. Особенно в Советском Союзе нуждались в консервированном мясе, жирах, сухофруктах, бобах, овощах. Такие заказы стали возможны после бурного развития в Америке технологии по сушке продуктов, что вело к значительной экономии объема. Стеттиниус по этому поводу заметил: «Высушив продукты, мы могли отправить одной поставкой в десять раз больше картофеля и в семь раз больше яиц. Тем самым мы значительно увеличили объемы поставляемого в Россию продовольствия, а также сэкономили место на судах, в поездах и грузовиках» 15.

Тушенка, то есть консервированная свинина, продукт, приготовленный по российскому рецепту и поставляемый рядом компаний-производителей на Среднем Западе, обеспечивал советского солдата привычной ему пищей, которую можно было употреблять как в горячем, так и в холодном виде. Солдаты Красной армии привыкали к таким аксессуарам, как «двухдюймовые квадратные упаковки размером не больше спичечного коробка», в которых находились сухие супы, в том числе борщ. Нехватка жиров продолжала сказываться в России, даже несмотря на поставки по ленд-лизу больших партий свиного сала, льняного и арахисового растительного масла и маргарина. До 30 июня 1943 г. в списках продуктов, отправляемых по ленд-лизу, фигурировало лишь небольшое количество сливочного масла – всего 12 тыс. тонн, менее 1 процента того, что производилось в США. Россия была единственной страной, куда Соединенные Штаты поставляли по ленд-лизу сливочное масло, больше никуда этот продукт не отправляли. Советские представители заявляли, что это масло отправляют только в военные госпитали. Несмотря на то что предусмотренные Вторым протоколом поставки продовольствия составляли до одной трети от общего тоннажа, этого было достаточно лишь для того, чтобы удовлетворить самые скромные, по меркам Соединенных Штатов, требования по калорийности к питанию солдат Красной армии. А для гражданского населения оставалось и вовсе мизерное количество продуктов 16.

Применение технологии сушки и более активное использование Тихоокеанского маршрута могли лишь несколько смягчить проблему с транспортом. Поскольку по милости немецкой авиации и подводных лодок лишь небольшая часть каравана PQ-17 сумела с трудом добраться до Архангельска, американские и британские представители искали пути для увеличения потока грузов через Персидский залив. В 4 часа утра 8 июля Маккейб телеграфировал Феймонвиллу, что Гопкинс приказал Сиду Спалдингу проверить путь прохождения грузов через Персидский залив. По словам Маккейба, Гопкинс желал убедиться в том, что «сделано все возможное для того, чтобы усовершенствовать транспортную сеть и обеспечить, чтобы поставляемые в рамках Второго протокола грузы доставлялись максимально быстро и эффективно». Кроме того, Гопкинс дал указание Спалдингу договориться с русскими представителями в Иране о проведении инспекции их части маршрута. Маккейб предложил, чтобы Феймонвилл лично встретился со Спалдингом в Тегеране и на месте узнал о результатах проделанной там работы 17.

В то же время в военном министерстве рассматривали предложение, внесенное Черчиллем, затем Уилером и, наконец, Гарриманом, о передаче американской стороне иранских железных дорог. Поскольку предложение Гарримана поступило незадолго до принятия решения о приостановке северных конвоев, он подчеркнул, что до наступления зимнего времени и замерзания портов союзники сумеют отправить лишь еще несколько караванов судов, поэтому они не должны терять времени и поскорее приводить в порядок маршрут через Персидский залив, чтобы увеличить движение грузов по нему. В меморандуме, адресованном Гопкинсу, Маршалл и Кинг согласились с Гарриманом в том, что все июльские поставки грузовиков должны пройти по маршруту через Персидский залив, а все бомбардировщики после июля следует отправлять своим ходом. Помимо действий противника, количество судов, следовавших в Россию по Северному маршруту, и в особенности количество боевых кораблей сопровождения ограничивалось потребностями операции «Торч» («Факел») – высадка союзников в Северной Африке. И Рузвельт, и Черчилль были озабочены нехваткой транспортных судов. Это было одной из причин визита Гарримана в Иран в середине августа 1942 г. по возвращении с Московской конференции. Гарриман пересекся с Черчиллем в Каире, и там они решили потребовать, чтобы британский участок железной дороги в Иране был передан под управление американцам. Так же предполагалось поступить с портами, которые обслуживала железная дорога. С таким решением согласились генералы Спалдинг и Рассел Максвелл, командующий вооруженными силами США на Ближнем Востоке, назначенный на эту должность в середине июня. 25 августа Рузвельт отдал приказ, чтобы Комитет начальников штабов подготовил план, а затем в течение десяти дней службы тыла разработали подробные предложения по оптимизации управления и работы объектов транспортной сети Ирана. Соединенные Штаты берут на себя работу объектов в Иране «с единственной целью – напрямую укрепить силы Советского Союза в 1942 г.» 18.

Летом 1942 г., во время выходных, когда не было возможности отправиться в Гайд-Парк, Рузвельт нашел для себя убежище под названием «Шангри-Ла» (литературная аллегория тибетской Шамбалы) в холмистой местности штата Мэриленд, примерно в 90 км от столицы, в лесах долины Катоктин, как раз в центре лагеря по подготовке морских пехотинцев. Здесь, сидя на закрытой веранде или в комнате, служившей рабочим кабинетом, Рузвельт и Гопкинс часто принимали окончательные решения по государственным вопросам. Иногда некоторые насущные проблемы требовали, чтобы на таких встречах присутствовали и другие лица, которые могли бы представить подробный доклад по тем или иным вопросам. Одним из таких людей был Гарриман, который прибыл сюда 30 августа, чтобы нарушить покой воскресного дня. Он рассказал о своей встрече с Черчиллем и Сталиным, состоявшейся в Москве двумя неделями ранее 19.

Черчилль, который, по его собственному выражению, «чувствовал себя, будто привез кусочек льда на Северный полюс», рассказал Сталину, что в 1942 г. открытия второго фронта не будет. Кроме того, Черчилль попытался доказать необходимость и эффективность операции «Торч». Он вспоминал, что первые два часа встречи в Кремле прошли в мрачной и гнетущей атмосфере. Сталин был угрюм от известия о том, что план открытия второго фронта отложен, он так и остался при своем мнении. Тем не менее, как показалось, он проявил «самый живой интерес» к разъяснениям Черчилля по поводу операции «Торч». По воспоминаниям Стендли, на следующий день Сталин «давал прямую и беспристрастную оценку некоторым очевидным фактам. Кремлю не нравилась идея операции «Торч». Западные союзники позорно провалили поставки с помощью по ленд-лизу, несмотря на обещания. А в это время русские несут основную тяжесть борьбы с немецкой армией и несут тяжелые потери». Будто бы пытаясь оправдаться от обвинений в вопросе о ленд-лизе, Черчилль в тот день заговорил о катастрофе с караваном PQ-17. Гарриман сообщил, что Красная армия способна не допустить прорыва под Сталинградом, что не даст немцам дойти до месторождений нефти на Кавказе и дальше, до Ирана и Ближнего Востока. Гарриман начал также говорить об обстановке в районе Персидского залива и заметил, что некоторые английские представители с тревогой смотрят на передачу объектов американской стороне. Они указывают Черчиллю, что это будет означать передачу контроля над важнейшими линиями коммуникаций империи «иностранцам». В ответ Черчилль отвечал: «А чьи руки были бы в данном случае лучше?» 20

Не успел Гарриман вернуться из своей поездки, как из еще одной, более тщательно продуманной, пусть, может быть, и менее важной, возвратился Уэнделл Уилки. Вместе с Джозефом Барнесом, лингвистом и бывшим редактором зарубежного отдела «Нью-Йорк геральд трибюн», а ныне – заместителем директора Комитета военной информации, Уилки, заручившись благословением Рузвельта, совершил поездку в Иран, Ирак, Сирию, Саудовскую Аравию, Египет, китайский город Чунцин и в Москву. Они посетили все эти места на армейском бомбардировщике B-24 с названием «Гулливер». Стендли, который не ладил с Уилки, считал поездку того в Россию «искренним, но поспешным шагом с целью помочь Соединенным Штатам и России сблизиться в ходе общей борьбы». Стендли также считал, что Уилки использовал поездку для того, чтобы поднять свой личный рейтинг политика. В любом случае Уилки пришлось выслушать обвинения Кремля в том, что Британия присваивает военные материалы, предназначенные для России (как писал Шервуд, здесь речь шла о разгрузке отправленных в Россию судов на территории Великобритании). Это задело Гопкинса, который дал согласие на разгрузку там судов с последующей диверсификацией грузов. В одном случае Гопкинс высказал при Рузвельте «пренебрежительное замечание» в адрес Уилки и в ответ был огорошен ядовитой ремаркой из уст президента: «Вы и многие другие должны знать, что у нас не было бы ленд-лиза… и многих других вещей, если бы не Уэнделл Уилки. Его послал нашей стране сам Бог в момент, когда он был нам так нужен» 21.

Подход к внешней политике Уилки как интернационалиста уже был полезен прежде, в 1940 г. Однако вскоре замечания Уилки, особенно те, что касались «провала» с открытием второго фронта, настолько уязвили Рузвельта, что на одной из пресс-конференций он назвал Уилки «стратегом с умом машинистки». При этом он передразнил акцент, который присутствовал в речи Уилки, чтобы у корреспондентов не было сомнений в том, кого он имел в виду. Шервуд отмечал, что Уилки «завершил свою миссию доброй воли, будучи в ярости по отношению к президенту». Возможно, Уилки понимал, а может быть, и нет, что Сталин использовал его для передачи язвительных замечаний в адрес США и Англии, одно из которых касалось присваивания грузов по ленд-лизу, а второе – перераспределения самолетов «Аэрокобра». Поскольку на Северном маршруте возникли проблемы (караван PQ-18 с большим трудом дошел до Мурманска 17 сентября, и вскоре после этого было принято решение прикрыть этот маршрут), Персидский коридор работал недостаточно эффективно, вопрос о маршруте Алсиб все еще пребывал в стадии обсуждения, на Тихоокеанском маршруте советская сторона нуждалась в большем количестве судов, поставки по Второму протоколу стартовали очень медленно, а по Первому протоколу – проходили с большим трудом, и, очевидно, Сталин чувствовал себя в достаточном праве, чтобы через Уилки передать все то разочарование, что он испытывал по отношению к Западу 22.

Когда в конце сентября президент совершал краткую поездку по стране, вызванную главным образом приближавшимися выборами в конгресс, Гопкинс телеграммой просил его «тщательно продумать» предложение о создании объединенных ВВС союзников на Кавказе. «Если теперь мы должны сказать Сталину, что конвоев на Северном маршруте больше не будет, – писал Гопкинс, – то в связи с этим мне кажется почти настоятельно необходимым сделать ему прямое предложение о размещении наших вооруженных сил на его стороне… А единственная вооруженная сила, которую мы можем направить туда, – это наши ВВС». По оценкам Маршалла, возможно было к концу 1942 г. создать на Кавказе группу тяжелых бомбардировщиков. Однако к ноябрю стало ясно, что советская сторона не намерена принимать такую замену поставкам по ленд-лизу. Но даже тогда переговоры растянулись еще на целый месяц, пока Сталин разом не прихлопнул эту идею 23.

В это время Стендли, который чувствовал себя в Москве неуютно, решил вернуться в США. Стендли считал, что поездка Уилки подорвала его авторитет как посла. Это выразилось в том, что тот действовал в обход посольства: Уилки привез личное послание Сталину и имел с ним встречу, на которой Стендли не присутствовал. Стендли чувствовал, что его авторитет в глазах советских представителей ослаб, поскольку и советский МИД «содействовал и попустительствовал» такой деятельности в обход посольства. Поэтому в знак протеста Стендли засобирался лететь домой. Но была еще одна причина, еще один обходной маневр, который укрепил его в решении вернуться в Вашингтон. Стендли раздражало то, что Феймонвилл действует практически автономно, контролируя поставки по ленд-лизу. Как уполномоченному по ленд-лизу в Советском Союзе, Стендли дали понять, что его власть посла не распространяется на Филипа Феймонвилла. Стендли жаловался, что Феймонвилл позволяет русским получать «не только те позиции, что предусмотрены протоколами, но и массу американской и британской военной информации, которая ни при каких обстоятельствах не может рассматриваться как материал, поставляемый по ленд-лизу» 24.

Будучи, как все военные, сторонником субординации, Стендли был обеспокоен тем фактом, что он считался высшим должностным лицом в России и все же не вполне был им. Стендли не был против дополнительного канала взаимодействия в рамках программы ленд-лиза как такового, однако настаивал на том, чтобы Феймонвилл обеспечил военному и военно-морскому атташе возможность контролировать всю военную информацию. Но это было не так просто. Стендли вспоминал, как Феймонвилл говорил ему: «Как… представитель по ленд-лизу, я являюсь всего лишь связующим звеном. Если русские власти запрашивают информацию, военную или коммерческую, я должен передать этот запрос в Комитет по ленд-лизу. Если там добывают такую информацию и пересылают ее мне обратно для передачи русским, я должен сделать это в любом случае». Но Стендли оставался непоколебимым. Он отвечал Феймонвиллу: «Если бы я, как прежде, был капитаном корабля. а вы были бы подчиненным мне офицером, я бы знал, как поступить. Я бы сказал: «Черт возьми, Феймонвилл, поступайте так, как вам приказано». Чем больше Стендли размышлял о сложившейся ситуации, тем больше был убежден, что каждый американский представитель в Советском Союзе обязан подчиняться ему 25.

Незадолго до его отъезда из России газета «Правда» опубликовала ответ Сталина корреспонденту Ассошиэйтед Пресс Генри Кессиди на вопрос: «Насколько эффективна помощь союзников Советскому Союзу и что можно будет сделать для того, чтобы расширить ее и улучшить?» Ответ: «В сравнении с той помощью, которую Советский Союз предоставляет союзникам, отражая удары главных сил немецко-фашистских войск, помощь от союзников Советскому Союзу все еще незначительна. Для того чтобы ее расширить и улучшить, требуется лишь одно: полное и своевременное выполнение союзниками своих обязательств». Как заметил Стендли: «Разумеется, все мы понимали, что мистер Сталин не стал бы спешить с тем, чтобы дать ответ на письмо мистера Кессиди… разве что случилось так, что Генри задал именно те вопросы, на которые мистер Сталин хотел бы дать публичный ответ».

Так же как Сталин использовал Уилки в середине сентября, он использовал и Кессиди 3 октября 26.

10 октября Стендли, который вез с собой письмо Сталина Рузвельту, забрав с собой военного и военно-морского атташе, а также второго секретаря посольства, на бомбардировщике генерал-майора Фоллета Брэдли вылетел в Тегеран, а оттуда – в Соединенные Штаты. И хотя Стендли прекрасно сознавал, почему он решил лететь домой, об этом не знал никто в Соединенных Штатах. Гопкинс в телеграмме Гарриману отмечал, что «никто из нас не знает точно», почему посол пожелал вернуться. Рузвельт с некоторым опасением ждал как возвращения Стендли, так и личного послания Сталина, который тот вез с собой. Стендли прибыл в Вашингтон еще до рассвета во вторник 20 октября и остановился в отеле «Мейфлауэр». В полдень он с супругой отправился на ланч в военно-морской клуб, где его встретил Бернс и еще один сотрудник, работавший по программе ленд-лиза. Бернс стал расспрашивать о ленд-лизе в России, но Стендли с самого начала разговора хранил гробовое молчание об этом. Он спросил, почему не был подписан Второй протокол (подписание состоялось 6 октября) и о том, какие у Бернса намерения в отношении Феймонвилла. «Я не могу ему позволить бродить где вздумается по Москве, как он это проделывает». Тут Бернс и его друг вдруг вспомнили о том, что у них где-то назначена встреча 27.

В среду утром Стендли отправился на доклад к Халлу, который сумел уделить ему всего несколько минут. Стендли пожаловался на «пикник», который устроил в Москве Уилки, и вышел. Государственный департамент выделил ему кабинет в здании, где он размещался. Во второй половине того же дня Стендли узнал, что в четверг назначен его совместный ланч с президентом. Посещая различные отделы и секции Госдепартамента, беседуя с их руководителями, Стендли всякий раз жаловался на поездку Уилки и на других «особых представителей того же рода». «Они слушали с ободряющим сочувствием, – жаловался Стендли, – но я знал, что, как и в Москве с премьером Сталиным и его бюрократами, решения здесь будут приниматься выше – самим боссом» 28.

В четверг 22 октября ровно в 12.30 Стендли подошел к входу в восточное крыло Белого дома. И если за эти два дня Рузвельт и Гопкинс не узнали о том, что волнует адмирала, то в этом была не его вина. Рузвельт сидел за своим знаменитым столом. Он подался вперед и протянул Стендли руку. С ослепительной улыбкой Рузвельт тепло проговорил: «Здравствуйте, Билл. Что привело вас домой?» Стендли заметил, как хорошо выглядел президент, он имел просто цветущий вид по сравнению с болезненной внешностью Гопкинса. Адмирал ответил: «Проблемы, шеф. Множество проблем». Стендли обменялся приветствиями с Гопкинсом, который откинулся на спинку кресла рядом с президентом. Рузвельт спросил о письме Сталина и явно испытал облегчение, не найдя там ничего нового: Уилки уже привез ему письмо примерно того же содержания 29.

Когда Рузвельт с облегчением подался назад на своем кресле на колесах, официант принес блюда с ланчем. Рузвельт расспрашивал о военной обстановке, а также задавал вопросы о Сталине как личности, «его вкусах, причудах, эксцентричном характере». За десертом речь зашла о ленд-лизе, и впервые в разговор вступил Гопкинс. Стендли выступал за то, чтобы Соединенные Штаты «перестали выступать в роли Санта-Клауса… и получили от Сталина что-то взамен». Кроме того, он пожаловался на независимость Феймонвилла и на поездку Уилки, заявив, что и то и другое является свидетельством того, что посол «не пользуется доверием собственного правительства». Когда Рузвельт спросил о том, что можно сделать, чтобы изменить положение, Стендли привел в качестве одного условия то, что Феймонвилла следовало жестко «поставить под его административное управление и контроль». Гопкинс ничего не сказал в ответ на это, однако Рузвельт с теплой улыбкой заверил Стендли: «Посмотрим, Билл, что можно будет сделать» 30.

Пользуясь прекрасной ранней осенней погодой, Стендли большую часть времени проводил за обучением игре в гольф в таких клубах, как «Бернинг Три», и его партнерами были такие люди, как Фрэнк Нокс. Стендли пришлось довольно долго ждать, пока Гопкинс и Комитет по ленд-лизу не составили свое мнение в отношении Феймонвилла. Но вряд ли для него явился утешением тот факт, что, как он узнал, ответ Сталина на подтверждение Рузвельтом получения от него письма прибыл по каналу Литвинов– Гопкинс, минуя Госдепартамент. Халл часто испытывал то же чувство разочарования, что и Стендли. Несмотря на то что Стендли проводил много времени, встречаясь с функционерами ленд-лиза, только 12 декабря, почти через два месяца после встречи с президентом, Феймонвилл получил распоряжение отчитываться перед ним, да и то, чтобы добиться выполнения этого, потребовалось прямое вмешательство Гопкинса. Ровно через неделю, 19 декабря, Стендли с сопровождавшими его лицами оказались на борту самолета B-19 «Кей Берд» в аэропорту Боллинг-Филд, и самолет, взмыв в серое небо, взял обратный курс на Советский Союз 31.

Выборы в конгресс, состоявшиеся 3 ноября, чуть не закончились для Рузвельта катастрофически. Республиканцы получили большинство в 9 мест в палате представителей, а также 10 мест в сенате. Однако у Рузвельта почти не было времени на то, чтобы беспокоиться по поводу этой очень неявной победы. Значительной работы президента требовали подготовка к высадке в рамках операции «Торч», назначенной на 8 ноября, а также вызванные этим мероприятием дипломатические осложнения. В это время, помимо операции «Торч», происходило отвоевание территории в Северо-Восточной Африке англичанами, а также великая битва под Сталинградом на русском фронте. В начале декабря начались обсуждения возможности проведения встречи на высшем уровне между Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом. В конце концов Сталин не участвовал в ней, но продолжалась подготовка встречи Черчилля и Рузвельта. На ежегодном праздновании в Белом доме кануна Нового года с родственниками и друзьями Рузвельту показали фильм с участием Хамфри Богарта и Ингрид Бергман «Касабланка». Большинство из присутствующих тогда не знали, что именно туда предстояло отправиться Рузвельту в середине января 32.

В январе 1943 г. Рузвельт вновь стал настойчиво говорить о «необходимости обеспечить потребности советской стороны… что было вопросом огромнейшего значения». В письмах Стимсону и в Комитет начальников штабов он отмечал, что в поставках в рамках Второго протокола выполнено лишь 55 процентов того, что предусмотрено планами до конца года. Стремление Рузвельта к соблюдению графиков поставок, как и год назад, снова поставило представителей армии в неудобное положение. Повторный анализ имеющихся в наличии транспортных судов продемонстрировал, что на это направление еще 156 судов можно было перебросить, но только за счет сокращения количества войск и техники, перебрасываемых в Европу. На тот момент в качестве задачи армии на Европейском театре был поставлен план «Раундап», которым предусматривалось нанесение удара через пролив Ла-Манш в 1943 г. Предоставление большего числа судов на нужды русских означало, как считали представители армии, что на территорию Англии будет перевезено на 375 тыс. военнослужащих США меньше 33.

В середине января в Касабланке Рузвельт, Гопкинс и высшие военные представители США встретились с Черчиллем и его военными советниками. После полета над африканской пустыней, о которой Гопкинс отозвался в том ключе, что «вряд ли стоило бы воевать за эту территорию», самолет неожиданно оказался над плодородными землями Северной Африки, которые выглядели так, «как должен бы выглядеть Сад Эдема, а может, и лучше». Рузвельт и Гопкинс остановились в строении, которое Гопкинс назвал «подобием бунгало в Калифорнии». В другом похожем строении по соседству устроился Черчилль. В течение десяти дней Рузвельт, Черчилль, Гопкинс и начальники штабов обсуждали военное положение. Программа помощи русским оказалась для них одной из основных проблем. Более высоким по сравнению с ней приоритетом пользовалась только программа борьбы с подводными лодками противника, а также операция «Хаски» (высадка в Сицилии). Все это сводило к минимуму возможности реализации назначенного на 1943 г. вторжения через пролив Ла-Манш. Неоткуда было взять суда для обеспечения плана «Раундап». Комитет начальников штабов разработал график поставок по ленд-лизу в Россию, который 23 января они представили Рузвельту и Черчиллю. В заключительной части документа давалось заключение: «Таким образом, будут полностью выполнены обязательства по поставкам в рамках Второго протокола до конца календарного 1943 г.» 25 января Черчилль «в его неизменном ярком купальном халате, спальных тапочках и с сигарой, с которой он не расставался», помахивая тростью перед лицами операторов и репортеров, которые пытались сфотографировать его в этом причудливом костюме, провожал на аэродроме Рузвельта и Гопкинса. Черчилль говорил о тяжелом пути союзников, но буквально излучал уверенность. Кашляющий Рузвельт производил впечатление очень уставшего человека. Черчилль пообещал прислать обоим картины Атласских гор, которые он намеревался написать, глядя из башни на своей вилле. После того как его самолет коснулся американской земли, как о хорошем предзнаменовании Рузвельт узнал о победе советских войск под Сталинградом 34.

Несмотря на то что Комитет по военным поставкам и Комитет начальников штабов были против составленного графика поставок, у них практически не было другого выхода, кроме как попытаться соблюдать его. Многое здесь зависело от способности союзников продолжать отправлять грузы по Северному маршруту в Мурманск и Архангельск. Но 18 марта Черчилль проинформировал Рузвельта, что новое сосредоточение кораблей немецкого флота в районе Нарвика привело к тому, что отправлять конвои судов этим путем стало слишком рискованно. 30 марта Черчилль проинформировал об этом решении и Сталина, и Сталин, разумеется, подверг своих западных союзников жесткой критике. После того как движение северным путем было приостановлено, испарилась всякая надежда на соблюдение принятого в Касабланке плана поставок на весну и лето. В то же время скопление грузов в районе Персидского залива, несмотря на то что положение постепенно улучшалось, не позволяло выполнить и эту часть плана поставок. Получив дополнительно в Тихом океане 53 грузовых судна и шесть танкеров, советская сторона сумела работать с опережением по сравнению с принятым в Касабланке графиком, но это все равно не позволяло преодолеть трудности с перевозкой грузов по другим маршрутам. Принятый в Касабланке план поставок, пусть его и не смогли полностью соблюсти, вовсе не был чем-то неосуществимым. По состоянию на июнь, перевозки грузов по Тихоокеанскому маршруту и в район Персидского залива осуществлялись по графику и даже опережали его. При этом потери составляли примерно по 2,4 процента в месяц, а затем и значительно меньше. Как было запланировано в Касабланке, к декабрю 1943 г. должны были быть выполнены все поставки по протоколам, и по крайней мере эта цель была достигнута 35.

Вместе с зимними снежными ветрами пришли и неутешительные новости практически со всех фронтов. Американские войска в Северной Африке получили чувствительный удар от Роммеля у перевала Кассерин, в результате чего были вынуждены оставить некоторые так тяжело завоеванные территории. В России советские войска прекратили зимнее наступление, и немцы снова пошли в атаку, отбив Харьков. Сталин, пришедший в мрачное настроение, усиленно давил на Рузвельта и Черчилля, пытаясь убедить их открыть второй фронт на континенте. Он ставил под сомнение ценность всей операции в Африке. Отношения Кремля с англо-американскими союзниками стали напряженными. Вернувшегося в Москву Стендли беспокоила «явная неблагодарность представителей советского правительства за помощь… которую американский народ направляет в Россию». Стендли стал искать свидетельства, подтверждающие факт получения американской помощи в местах, которые посещал, в газетах и журналах; кроме того, он расспрашивал об этом советских граждан. Как позже писал посол, «мои усилия почти не дали результата». Отчаявшись в попытках найти признательность за помощь по ленд-лизу, выраженную публично Молотовым или кем-то другим из советских официальных лиц, Стендли на пресс-конференции 8 марта набросился с сердитыми упреками на советских представителей 36.

Пресс-конференция в Спасо-Хаус (резиденции американского посла в Москве) начиналась довольно вяло, никто из репортеров даже не делал записей. Потом вдруг кто-то из них спросил о том, как проходят поставки по ленд-лизу. «Знаете, парни, – заметил Стендли, – с самого начала моего пребывания здесь я пытаюсь найти подтверждения тому, что русские получили от нас и англичан множество материалов». Стендли сделал паузу, потом упомянул о любезной готовности помочь со стороны американского конгресса, а затем продолжил: «Я пытался также найти свидетельства того, что наши военные поставки используются русскими. Мне не удалось это. Похоже, русские власти стремятся сохранить в тайне тот факт, что они получают помощь извне. Очевидно, они хотят, чтобы их народ думал, что Красная армия ведет войну в одиночку». На вопрос, не хотел бы он, чтобы это высказывание не вошло в записи, Стендли настойчиво попросил репортеров обязательно воспроизвести его. Как позже он откровенно писал в своем дневнике, данное заявление «рассеяло все иллюзии дома». В Государственном департаменте сразу же запросили причины того, почему он сделал такое заявление, но Стендли уже отправил туда депешу с разъяснениями. Молотов пригласил Стендли явиться в Кремль. 10 марта в теплой обстановке Стендли и Молотов обменялись мнениями и расстались вполне довольными друг другом 37.

В Соединенных Штатах реакция была смешанной. По всеобщему мнению представителей прессы, заявление Стендли было подобно разорвавшейся в Вашингтоне бомбе. Репортеры опасались, что уязвленные конгрессмены могут отозвать дополнение к Акту о ленд-лизе, которое тогда находилось в процессе обсуждения. Исполняющий обязанности госсекретаря Уэллес вовремя заявил, что Стендли говорил только от своего имени, хотя позже, после того как на него набросились репортеры, Уэллес не стал опровергать заявление Стендли. Некоторые из конгрессменов выразили либо сожаление, либо удивление словами Стендли, а бывший кандидат на пост президента Уилки внезапно набросился на посла. Германские пропагандисты ликовали по поводу такой трещины в отношениях между союзниками. Корреспонденты американских газет в Москве предупредили читателей, что сдержанные русские не привыкли шумно выражать благодарность союзникам за их помощь, что, конечно, понравилось бы последним. Гарриман сообщал из Лондона, что в правительственных кругах многие в душе поддерживают заявление Стендли. Сам Стендли написал позже, что московская пресса в течение трех дней хранила молчание, а потом вдруг рассыпалась «настоящим валом заявлений по поводу американской помощи России» 38.

Стендли, который был сыт наличием вокруг него особых эмиссаров, вскоре узнал, что в Москву направляется очередной такой посланник. В телеграмме, полученной им 8 апреля, говорилось, что вскоре должен был состояться визит генерала Джеймса Бернса, самой значимой фигуры в программе ленд-лиза после Гопкинса. Ситуация не была особенно приятной для Стендли, так как он считал, что Бернс прилетает за его, посла, скальпом. Стендли вел себя с Бернсом с максимальной любезностью, но тот явно был больше занят с Феймонвиллом, а с самим послом проводил совсем мало времени. В это время Рузвельт сумел убедить бывшего посла Дэвиса вернуться на пост в Москве. Президент чувствовал, что от Стендли после того, как он выступил с резкой критикой за отсутствие благодарности с советской стороны, вряд ли впредь будет много толку. У Дэвиса были серьезные проблемы со здоровьем, и он не мог вернуться в Москву, но предложил возложить этот пост на Гопкинса. Рузвельт резко отверг эту идею. Тогда Дэвис пошел на компромисс: он согласился поехать в Москву и убедить Сталина встретиться с Рузвельтом, чтобы в ходе той встречи разрешить накопившиеся проблемы. Когда Стендли обнаружил, что к нему на пути находится еще один «особый эмиссар», он заметил, что «быть послом здесь просто невозможно», и 3 мая направил Рузвельту письмо о своей отставке 39.

Дело Стендли обсуждалось официальным Вашингтоном в марте. В это же время в столицу прибыл Антони Иден для обсуждения вопросов послевоенного устройства, но и ему пришлось потратить много времени на рассмотрение бесконечных проблем с транспортировкой грузов. Черчилль попытался организовать еще одну встречу в Северной Африке для обсуждения запланированной кампании в Сицилии, но Рузвельт пожелал подождать, пока не решится проблема в Тунисе. 7 мая американские и британские войска прорвались к Бизерте и городу Тунису, тем самым практически завершив эту кампанию. Через четыре дня в Нью-Йорке пришвартовался пароход «Куин Мэри», в котором находились тысячи немецких и итальянских военнопленных. Тем же рейсом прибыл и Уинстон Черчилль с начальниками штабов британских вооруженных сил и делегацией численностью около сотни человек. После двух дней встреч, которые получили кодовое имя «Трайдент» («Трезубец»), были выработаны определенные планы вторжения в Нормандию, которое было назначено на 1 мая 1944 г. Кроме Рузвельта, Стимсона, Нокса, Гопкинса, Гарримана и Стеттиниуса на конференции с американской стороны присутствовали как минимум шесть адмиралов и десять генералов. Американские и британские отношения складывались хорошо: в Хот-Спрингсе, штат Виргиния, состоялась конференция союзников по вопросам продовольствия. И Соединенные Штаты, и Соединенное Королевство отказались от идеи «экстратерриториальных прав» в Китае; Советский Союз распустил Коминтерн; Черчилль и Маршалл вылетели в Северную Африку, где пришли к согласию о создании объединенного правительства Франции в изгнании. Однако отношения двух англосаксонских стран с Советским Союзом продолжали ухудшаться 40.

19 мая в Москву прибыл Дэвис. Литвинов, который возвращался из Вашингтона, прибыл в советскую столицу чуть ли не на день позже Дэвиса. Дэвис провел одиннадцать часов в переговорах со Сталиным и убедил его, что предложенная встреча советского лидера с Рузвельтом не имеет других целей, кроме как укрепить их дружбу. Они назначили встречу на 15 июля. 29 мая Дэвис и Бернс вместе вылетели в Соединенные Штаты по маршруту Алсиб. Вскоре после отъезда Дэвиса Стендли довел планы операции «Трайдент» до Сталина. В конце июня Сталин ответил

Черчиллю обвинениями союзников в очередном злонамеренном затягивании с открытием второго фронта, на этот раз до 1944 г. Черчилль, не посоветовавшись с Рузвельтом, резко отверг обвинения Сталина. Англо-американо-советским отношениям, и так переживавшим не лучшие времена, был нанесен еще один удар. Два советских посла на Западе были отозваны в Москву. По Вашингтону поползла новая волна опасений, что русские станут стремиться к заключению сепаратного мира. Уверенный в том, что Советы не прекратят борьбу, пока немцы находятся на территории России, Стендли попытался «разыграть эту карту» и с уверенностью мог сообщить наверх, что в Москве ничто не говорило о том, что советская сторона готовится к разрыву с союзниками. Все говорило о том, что, несмотря на то что Россия была склонна обвинять своих союзников в робости, она намеревалась, поскольку у нее не было реальной возможности сменить курс, продолжать это сомнительное партнерство 41.

Несмотря на все трудности 1942—1943 гг., периода Второго протокола, Россия получила из США по ленд-лизу 3816 самолетов (в том числе значительное количество, обещанное Соединенными Штатами Великобритании), 1206 танков, 16 158 джипов, 77 555 грузовиков, 10 200 мотоциклов, 59 249 тонн (коротких) взрывчатых веществ, 62 292 пистолета-пулемета и 1 117 517 тонн продовольствия (что составляло одну треть от общего тоннажа грузов, отправленных в Советский Союз по Второму протоколу). Поставленные в Россию 3 420 815 тонн грузов составляли 76 процентов от того, что было запланировано, значительный объем помощи Красной армии для того, чтобы остановить наступление немцев под Сталинградом 42.