Уѣхали!
Твердою поступью, съ суровымъ лицомъ, Вильямъ Трефольденъ сошелъ по широкой каменной лѣстницѣ въ сѣни. Тутъ попалась ему экономка, выходившая изъ пустой столовой и удивленно размышлявшая про себя, что бы за необыкновенная вещь сотворилась въ этомъ домѣ, и при видѣ его она отшатнулась, словно встрѣтила привидѣніе. Онъ прошелъ мимо нея, какъ прошелъ бы мимо дерева по дорогѣ, машинально взялъ шляпу и вышелъ. У воротъ онъ остановился. Ключъ былъ въ замкѣ, но онъ долго съ нимъ возился и не могъ отомкнуть. Экономка, глядѣвшая вслѣдъ за нимъ съ какимъ-то смутнымъ страхомъ, позвала Жака и послала его отпереть ворота. Жакъ побѣжалъ чрезъ дворъ, постукивая своими деревянными башмаками, съ фонаремъ въ рукахъ, и въ минуту отомкнулъ замокъ.
Трефольденъ вышелъ, словно шальной, и пройдя нѣсколько шаговъ, сталъ и прислонился къ стѣнѣ. Вѣтеръ бушевалъ съ изступленіемъ, изрѣдка принося тяжелыя дождевыя капли, но онъ этого не замѣчалъ; потомъ онъ медленно прошелъ по узкой дорожкѣ, между изгородями, и вышелъ на большую дорогу. Направо она вела въ Бордо, но до города было добрыхъ десять миль; налѣво отъ него была деревня, отчасти окаймлявшая дорогу, но больше раскинутая поодаль отъ нея въ виноградникахъ. Онъ остановился, прошелъ нѣсколько саженей въ одну сторону, потомъ въ другую, ненова сталъ -- обезсиленный и ошеломленный, непохожій самъ на себя.
Въ немъ совершалась реакція, нравственная и физическая. Страшный искусъ, чрезъ который онъ прошелъ, начиналъ сказываться на его тѣлѣ и мозгѣ. Смутно сознавая это, онъ силился собраться съ мыслями, сообразить, что ему дѣлать и въ какую сторону идти. Тогда онъ вдругъ вспомнилъ, что онъ съ полдня былъ въ движеніи и еще не обѣдалъ. Онъ рѣшился идти въ сельскую гостиницу, и потребовать тамъ чего-нибудь поѣсть и водки -- главное, водки. Онъ надѣялся, что она придастъ ему жизни, укрѣпитъ его, сниметъ тяжесть, давившую его мозгъ, возвратитъ ему власть надъ собою.
Слѣдуя этому инстинктивному движенію, онъ кое-какъ добрелъ до "Золотого Льва". Двое стариковъ, крестьянъ, бесѣдовавшіе надъ полбутылкой краснаго вина, въ дальнемъ углу общей комнаты, взглянули на него, когда онъ вошелъ, и самъ хозяинъ, узнавъ богатаго англійскаго "monsieur", бросилъ начатую игру въ домино и почтительно встрѣтилъ его.
-- Не желаетъ ли monsieur посмотрѣть свою комнату? засуетился онъ:-- комната готова и monsieur останется доволенъ. Monsieur угодно покушать? Непремѣнно! monsieur можетъ получить все, что угодно: котлетку, япчницу, ветчину, даже курицу, если monsieur потрудится подождать, пока зажарятъ. Неугодно? значитъ котлетку и коньякъ? Коньякъ превосходный, vieux cognac, если уже monsieur предпочитаетъ его вину. Сейчасъ все будетъ подано. Не угодно ли покуда monsieur занять маленькій столикъ у окна?
Вильямъ Трефольденъ опустился на стулъ, поставленный ему услужливымъ хозяиномъ, и долго сидѣлъ въ какомъ-то тупомъ забытьи, въ шляпѣ, облокотившись на столъ, подперевъ подбородокъ обѣими руками. Волосы и платье его были сыры, ноги холодны, какъ ледъ, зубы стучали, но о всемъ этомъ онъ не имѣлъ ни малѣйшаго сознанія. Онъ сознавалъ только то, что чувствуетъ себя сломленнымъ, пришибленнымъ, оцѣпенѣлымъ; да еще сознавалъ, что ему нужно о чемъ-то подумать, а думать нѣтъ силъ; одна надежда на водку -- водки, скорѣе водки!
Онъ еще разъ нетерпѣливо потребовалъ водки, и пока хозяинъ ходилъ за нею, снова съ недоумѣніемъ старался припомнить, что такое ему нужно обдумать, но главная мысль какъ-то странно ускользала отъ него; она мучила его, не давала ему покоя; каждую минуту, казалось, онъ былъ готовъ уловить ее, но она опять увертывалась и онъ ощупью пробирался въ какомъ-то умственномъ мракѣ, невыносимо тяжеломъ и болѣзненномъ.
Принесли водку въ маленькомъ графинчикѣ, съ крошечной рюмочкой. Онъ сердито оттолкнулъ рюмочку, вылилъ всю водку въ стаканъ и хватилъ залпомъ. Она огнемъ прошла по его горлу, но едва онъ успѣлъ проглотить ее, какъ давленье, тяготившее его мозгъ, значительно полегчало.
Еще нѣсколько минутъ, и ему стало тепло и хорошо, мысли его вдругъ прояснились. Онъ вспомнилъ все; вмѣстѣ съ памятью къ нему воротились бѣшенство, горе, ненависть, любовь, отчаянье.
Теперь онъ зналъ, какая мысль преслѣдовала, томила его за нѣсколько мгновеній, смутно представляясь и не даваясь ему: мысль эта -- месть.
Да, онъ хотѣлъ мести смертельной, грозной, скорой, кровавой мести! Онъ твердилъ себѣ, что отомститъ во что бы ни стало, что съ радостью отдастъ за месть свою жизнь и сочтетъ ее дешевой цѣной. Страшное слово бросилось ему въ голову, трепетало въ его пульсѣ, звенѣло въ ушахъ его, одолѣвало его какъ демонъ.
Онъ зналъ, что надо составить планъ немедленно, и немедленно же исполнить его; ударъ долженъ пасть такъ же внезапно и сразить такъ же вѣрно, какъ молнія; но какъ это сдѣлать? какимъ оружіемъ?...
Захлопотавшійся хозяинъ возвратился съ нѣсколькими закрытыми тарелками въ рукахъ и салфеткой подъ мышкой.
-- Monsieur останется доволенъ стараніемъ кухарки, ухмылялся онъ, ставя на столъ супъ, котлетки съ жаренымъ картофелемъ и блюдо фасоли. Но Вильяму Трефольдену было не до ѣды; онъ отвѣдалъ супу и оттолкнулъ все въ сторону. Онъ принуждалъ себя попробовать мяса, но положилъ кусокъ обратно на тарелку, не поднеся къ губамъ Водка придала ему искуственную силу и отвращеніе къ самому виду и запаху пищи. Одно только взялъ онъ со стола -- ножъ, и высмотрѣвъ удобную минуту, запряталъ его въ рукавъ, когда никто на него не смотрѣлъ. Это былъ короткій ножъ, съ чернымъ черешкомъ, пріостренный съ обѣихъ сторонъ отъ долгаго употребленія и частаго точенія, и вполнѣ годный замѣнить кинжалъ.
Затѣмъ Трефольденъ нетерпѣливо стукнулъ по стакану и приказалъ прибѣжавшему хозяину убирать тарелки и блюдо, и подать еще водки.
Хозяинъ пришелъ въ отчаянье.
-- Неужели супъ не понравился monsieur? или котлеты жестки? Не позволитъ ли monsieur принести яичницу? Боже мой, monsieur нездоровъ! Не выпьетъ ли monsieur чашку чаю? коньяку? Monsieur угодно еще коньяку?
Явился коньякъ, и Трефольденъ снова съ жадностью припалъ къ нему; но на этотъ разъ онъ пилъ изъ рюмки. Его непреодолимо тянуло къ коньяку. Напитокъ былъ не перваго сорта, скорѣе огненный, чѣмъ крѣпкій; но придавалъ ему возбужденіе, укрѣплялъ его руку и ускорялъ дѣятельность мозга. При всемъ томъ, онъ не былъ пьянъ. Онъ чувствовалъ, что могъ бы выпить цѣлую бутылку, не опьянѣвъ, и онъ пилъ, пилъ, не унимаясь, и огонь все болѣе разгарался въ его жилахъ, пока ему наконецъ не стало сидѣться на мѣстѣ.
Онъ поднялся и поспѣшными шагами вышелъ. Старики только помотали головами и поглядѣли ему вслѣдъ.
-- Diable, тутъ что-то неладно; боленъ онъ или сумасшедшій, или перепилъ коньяку? Ба, вѣдь онъ англичанинъ, привыкъ. Англичане, mon voisin, тянутъ коньякъ какъ воду.
Дождь уже теперь лилъ косымъ потокомъ, погоняемый вѣтромъ, передъ сильными налетами котораго придорожные тополи гнулись и стонали какъ живыя существа. Отъ внезапнаго ли, пахнувшаго ему въ лицо свѣжаго воздуха, или отъ лихорадки, клокотавшей въ его крови -- только юристъ, выйдя на дождѣ и охваченный вѣтромъ, зашатался, и въ первую минуту едва удержался на ногахъ. Но это продолжалось только одно мгновеніе; онъ тотчасъ же очнулся и пошелъ прямо на встрѣчу бури, пробираясь вдоль стѣнъ и домовъ, пока не дошелъ до поворота въ Château de Peyrolles. Онъ съ трудомъ отыскалъ его, потому что тьма была непроглядная, и дождь хлесталъ ему прямо въ глаза. На большой дорогѣ, въ открытомъ полѣ, еще можно было видѣть на нѣсколько шаговъ впереди себя; но на узкой дорожкѣ, запертой съ обѣихъ сторонъ изгородями, деревьями и высокими стѣнами, онъ шелъ наугадъ, ощупью, какъ слѣпой.
Наконецъ онъ наткнулся на ворота. Онѣ были замкнуты изнутри. Онъ попробовалъ отворить ихъ, продѣть руку сквозь рѣшотку и повернуть ключъ въ замкѣ, но рѣшотка была слишкомъ часта и не пропускала его пальцевъ. Тогда онъ остановился, ухватившись за ворота обѣими руками и уставивъ глаза въ темноту. Онъ не могъ различить очертанія дома, но видѣлъ свѣтъ, еще горѣвшій въ нѣкоторыхъ окнахъ. Одно освѣщенное окно въ первомъ этажѣ въ особенности приковало его вниманіе: ея окно!
О, какое отчаянье, какая тоска овладѣли имъ при этой мысли! какъ захотѣлось ему увидать ее еще хоть разъ, взглянуть на нее, поговорить съ нею, прикоснуться къ ея рукѣ, сказать ей, что онъ хотя и былъ живой ложью для всего міра, но ей былъ преданъ сначала до конца. Онъ вдругъ почувствовалъ, что никогда на половину не высказалъ, какъ онъ любилъ ее, вспомнилъ, что даже ни разу не поцаловалъ ее, потому что уваженье его къ ней равнялось его любви и онъ не осмѣлился потребовать малѣйшаго права жениха отъ такого молодаго, безпомощнаго, сираго существа. Теперь же онъ чувствовалъ, что отдалъ бы душу, чтобы хоть только разъ прижать ее къ груди и прильнуть къ ея губамъ. Боже, какъ онъ любилъ ее!...
Онъ всею силою принялся трясти ворота; мечтая перелѣзть чрезъ нихъ, онъ съ разбѣга кидался на нихъ -- все напрасно. Тогда онъ прижался лицомъ къ рѣшоткѣ, какъ узникъ къ воротамъ своей тюрьмы, и, рыдая, назвалъ ее по имени, но вѣтеръ уносилъ его голосъ и дождь немилосердно билъ лицо и смѣшивался съ его слезами.
Вдругъ свѣтъ исчезъ. Онъ былъ такъ увѣренъ, что свѣтъ этотъ горѣлъ въ ея окнѣ, что внезапное помраченіе маленькаго огонька поразило его точно новымъ ударомъ; онъ почувствовалъ, будто между ними порвалась послѣдняя связь, пропала послѣдняя надежда.
Почти въ ту же минуту онъ увидѣлъ фонарь, двигающійся въ дальнемъ концѣ двора, какъ будто въ невидимой рукѣ. Онъ снова принялся трясти ворота, и закричалъ съ бѣшеной силой.
Фонарь остановился, опять задвигался, снова остановился, и наконецъ быстро приблизился къ нему. Тогда тотъ, кто держалъ его, одной рукой поднялъ его высоко надъ головою, прикрывая другою глаза какъ зонтомъ, и сердито спросилъ: Qui est là?
Это былъ Жакъ, тотъ самый Жакъ, который впустилъ Трефольдена, часа два передъ тѣмъ; узнавъ голосъ его, онъ и теперь отомкнулъ ему ворота.
-- Tiens, сказалъ онъ:-- это вы? А они тамъ всѣ полегли.
Сердце Вильяма Трефольдена радостно забилось.
-- Ничего, возразилъ онъ: -- мнѣ только барина нужно; скажите мнѣ, гдѣ онъ спитъ. Больше мнѣ ничего не надо.
-- Какого барина?
-- Да того, что пріѣзжалъ сегодня съ англійскимъ пасторомъ; только живѣе! Время идетъ, а дѣло мое не терпитъ.
-- Но вѣдь чужого барина здѣсь уже нѣтъ: онъ уѣхалъ около получаса послѣ васъ.
-- Уѣхалъ?
-- Да, уѣхалъ въ каретѣ, четверней, и забралъ съ собою monsieur le curé и mademoiselle.
-- Врешь, собакаі это ложь! и тебѣ заплатили за нее! Говори правду, говори правду сейчасъ же, не то задушу.
И, почти уже не владѣя собою, юристъ запустилъ руку за воротъ мальчика, какъ-бы заправду намѣреваясь исполнить свою угрозу.
-- Ахъ, monsieur, пустите, ради самого Господа! вѣдь я же вамъ правду говорю. Хоть убейте, а правда.
-- Гдѣ madame Буисъ?
-- Спать легла.
-- Ступай, разбуди. Скажи, что мнѣ нужно ее видѣть, хоть бы она умирала, я долженъ ее видѣть, слышишь?
-- Слышу!
Весь дрожа, Жакъ поднялъ съ земли фонарь, выроненный имъ съ перепугу, и провелъ Трефольдена въ домъ, прямо къ комнатѣ экономки, гдѣ Вильямъ Трефольденъ чуть не выломалъ двери. Madame Буисъ явилась, окутанная въ одѣяло, безъ ума отъ страха.
Оказалось, что мальчикъ сказалъ правду. Экономка разсказала, что молодой англичанинъ уѣхалъ въ Бордо, вмѣстѣ съ пасторомъ и mademoiselle. Они уѣхали спустя минутъ двадцать или полчаса послѣ ухода monsieur. Madame Буисъ предложила ему осмотрѣть домъ, и самому удостовѣриться, что его не обманываютъ.
И такъ -- уѣхали!
Не говоря болѣе ни одного слова, Трефольденъ выхватилъ фонарь изъ рукъ мальчика и кинулся наверхъ. Онъ обѣжалъ всѣ квартиры, всѣ этажи, и не найдя ничего, кромѣ свѣжихъ еще слѣдовъ недавняго занятія комнатъ, ринулся, сломя голову, обратно съ лѣстницы, вонъ изъ дома, черезъ дворъ, и добѣжавъ до воротъ, разбилъ фонарь въ дребезги о мокрую мостовую. Тутъ только онъ остановился и, обернувшись, воздѣлъ руки къ небу въ темнотѣ, какъ-бы вымаливая проклятіе на самый домъ, и бѣсновался въ припадкѣ безсильной ярости.
До этой минуты онъ былъ сравнительно спокоенъ. Весь занятый своимъ планомъ мести, онъ сдерживалъ себя въ словахъ и, до извѣстной степени, даже въ движеніяхъ и выраженіи лица. Но теперь, теперь онъ уже не пытался сдерживать пожирающій его огонь; накипѣвшая злоба и ненависть жгучею лавою переполнили его сердце и вылились наружу.
Уѣхали!
Движимый инстинктомъ, замѣнявшимъ ему зрѣніе, онъ бѣгомъ пустился по узкой дорожкѣ на большую дорогу. "Золотой Левъ" былъ уже запертъ на ночь, но онъ такъ неистово заколотилъ въ дверь, что ему скоро отворили. Хозяинъ -- почтительный хотя и сонный, осмѣлился замѣтить, что monsieur поздно возвращается, но monsieur оборвалъ его на первомъ словѣ.
-- Мнѣ нужно карету и почтовыхъ лошадей, сказалъ онъ: -- сейчасъ же! слышите?
Но хозяинъ замоталъ головою.
-- Mon Dieu, monsieur, сказалъ онъ: -- вѣдь "Золотой Левъ" не почтовый дворъ.
-- Однако, есть же у васъ лошади?
-- Нѣтъ, monsieur, ни одной.
-- Гдѣ же я могу достать? Да говорите же живѣе!
-- Въ Друэ вы нигдѣ не получите.
-- Неужели здѣсь нѣтъ ни одного фермера, лавочника, что ли -- ни одного существа, которое отвезло бы меня въ Бордо? Я заплачу все, что угодно. Дуракъ, понимаешь ли? все, что угодно!
Но хозяинъ только пожималъ плечами и увѣрялъ, что въ Друэ нѣтъ ни одной души, которая согласилась бы пуститься въ путь, въ такой поздній часъ и такую погоду.
Юристъ стиснулъ зубы и затопалъ ногами отъ бѣшенства.
-- Значитъ, придется пѣшкомъ идти, проговорилъ онъ:-- дайте водки на дорогу.
Хозяинъ началъ уговаривать его.
-- Пѣшкомъ! Боже милостивый! Пройти пѣшкомъ три съ половиной льё въ такую бурю! Прислушайтесь только къ дождю, къ вѣтру! Подумайте, какъ темно и пустынно на дорогѣ! Monsieur и безъ того насквозь промокъ.
Но Трефольденъ перебилъ его крѣпкимъ ругательствомъ и приказалъ ему держать языкъ за зубами, и принести водку.
Онъ налилъ себѣ полстакана, выпилъ залпомъ, швырнулъ на столъ наполеондоръ и опять ринулся въ бурю.
Теперь онъ окончательно былъ самъ не свой: голова у него кружилась, кровь огнемъ горѣла, каждая фибра въ немъ трепетала отъ лихорадки и ярости. Хозяинъ "Золотого Льва", обрадованный, что отвязался отъ опаснаго гостя, заперъ дверь на замокъ, заложилъ ее засовомъ и убрался въ постель, внутренно давъ себѣ слово, ни подъ какимъ видомъ болѣе не впускать его. Трефольденъ, между тѣмъ, какъ будто забылъ о своемъ намѣреніи идти въ Бордо, и метался какъ шальной по деревнѣ, гдѣ все, кромѣ него, мирно спало.
Шагая взадъ и впередъ, какъ звѣрь въ клѣткѣ, онъ вдругъ услыхалъ приближающуюся дорожную карету; она быстро, съ громкимъ грохотомъ катила по большой дорогѣ, ярко освѣщая ее фонарями, на дымящейся, взмыленной четвернѣ, при звонкомъ щелканіи бича почтальона. Онъ побѣжалъ къ ней на встрѣчу, окликнулъ ее, умолялъ посадить его, обѣщалъ какія угодно деньги, лишь бы позволили ему стать на ступеньку. Но почтальонъ принялъ его за нищаго, и пригрозилъ ему бичомъ, а сѣдоки, отдѣленные отъ него запотѣвшими отъ сырости стеклами, и оглушенные стукомъ колесъ и шумомъ дождя, барабанившаго по кузову кареты, не видали его и не слыхали. Долго онъ бѣжалъ за экипажемъ, задыхаясь и крича, старался ухватиться за оглобли, но бичъ жестоко рѣзнулъ его по рукамъ; онъ отшатнулся и сдѣлалъ послѣднее отчаянное усиліе вскочить на запятки, но и это ему не удалось: карета быстро умчалась, и онъ остался на срединѣ дороги, измученный, въ отчаяніи.
Но онъ все бѣжалъ, словно движимый рокомъ, бѣжалъ сломя голову, то спотыкаясь объ острые кремни, то снова подымаясь съ изрѣзанными, окровавленными руками, то останавливаясь, чтобы перевести духъ, то воображая, что онъ еще слышитъ гулъ удаляющихся колесъ; слѣпо, безоглядно бѣжалъ онъ впередъ, мокрый до костей, съ кружащейся головой, безъ шляпы, съ лицомъ и одеждой, обезображенными дождемъ и грязью.
Съ каждою минутою буря усиливалась, и наконецъ превратилась въ страшный ураганъ.
Тогда громъ загрохоталъ тяжелыми раскатами, молнія блеснула надъ равниною, вѣтеръ сталъ съ корнемъ вырывать випоградныя лозы, разметывая ихъ по полю, къ морю. Но Вильямъ Трефольденъ, понуждаемый той лютой жаждой, которая могла утолиться одною лишь кровью, съ местью, бушующей въ-сердцѣ, и сумасшествіемъ, разыгрывавшимся въ мозгу -- Вильямъ Трефольденъ все бѣжалъ, падалъ -- снова подымался -- чрезъ нѣсколько шаговъ опять спотыкался -- опять падалъ -- но все бѣжалъ, и такъ пробѣжалъ онъ нѣсколько миль.
-----
Рано утромъ на другой день, когда грозовыя тучи уже неслись изодранными массами къ западу, и сквозь нихъ изрѣдка пробивался несмѣлый солнечный лучъ, нѣсколько крестьянъ, шедшихъ изъ Медока, нашли тѣло неизвѣстнаго человѣка, лежавшее лицомъ къ землѣ, въ лужѣ, на краю дороги. Его одежда, лицо и руки были изорваны и выпачканы грязью и кровью. На немъ были часы, а въ боковомъ карманѣ лежалъ портмоне, туго набитый ассигнаціями и наполеондорами, но не оказалось при немъ ни писемъ, ни карточекъ, и никакихъ другихъ знаковъ, по которымъ можно было бы признать его, даже самое бѣлье его было не намѣчено.
Добродушные крестьяне положили этотъ безъименный трупъ на одинъ изъ своихъ муловъ и отвезли его въ Бордо, въ зданіе, назначенное для выставленія найденныхъ мертвыхъ тѣлъ. Тамъ онъ пролежалъ двое сутокъ; а такъ-какъ его никто и не не потребовалъ, то его похоронили наконецъ на новомъ кладбищѣ за городскими стѣнами. Въ головахъ могилы поставленъ былъ небольшой черный крестъ, на которомъ, вмѣсто надписи, былъ выставленъ рядъ цифръ. Его часы, деньги и платье были отданы префектомъ бѣднымъ того прихода, въ которомъ найдено было тѣло.
Эпилогъ.
Весь міръ наизусть знаетъ итальянскую исторію: какъ Гарибальди вступилъ въ Неаполь, какъ онъ привѣтствовалъ Виктора-Эмануила королемъ Италіи, какъ онъ вложилъ мечъ свой обратно въ ножны, по совершеніи своего великаго дѣла и возвратился въ свое уединеніе на Капрерѣ -- все это такіе факты, которые лишне было бы перечислять. Еслибы одинъ изъ великихъ мужей этой великой эпохи прожилъ еще нѣсколько мѣсяцевъ, или даже хоть нѣсколько недѣль, все кончилось бы, быть можетъ, иначе. Тамъ, гдѣ мы теперь читаемъ "Флоренція", мы, можетъ статься, читали бы "Римъ", а слова "Regno d'Italia" замѣнило бы на монетахъ и казенныхъ печатяхъ другое слово, имѣющее болѣе широкое значеніе и осѣненное болѣе древней славою. Но идеалъ республики умеръ вмѣстѣ съ Джуліо Колонною и былъ схорогенъ въ его могилѣ.
Жизнь Олимпіи, между тѣмъ, стала пустынею. Отецъ ея былъ душою и свѣточемъ ея внутренняго міра. Воспитанная въ его политическихъ вѣрованіяхъ, съ дѣтства пріученная раздѣлять его труды и самыя потаенныя его помышленія, самыя завѣтныя, несбыточныя его надежды, его заблужденія, опасенія и даже опасности, которымъ онъ лично подвергался, она, казалось, лишилась половины своего собственнаго бытія, когда онъ такъ внезапно былъ оторванъ отъ нея. Потомъ ее поразило внезапное измѣненіе революціонной программы, оно ошеломило ее -- считавшую подобное измѣненіе позоромъ, малодушіемъ, гибелью. Она не довѣряла Сардиніи и презирала самое слово "конституціонная Италія"; подобный компромисъ казался ей оскорбленіемъ памяти ея отца, и такъ велико было ея горе и разочарованіе, что она совершенно удалилась отъ дѣла, которому посвятила всю свою жизнь. Она стала устраняться отъ всѣхъ, съ кѣмъ столько времени дѣйствовала и трудилась заодно, и поддерживая только самыя поверхностныя отношенія даже съ лицами, которыхъ нѣкогда называла друзьями, поселилась въ Чисвикѣ, въ томъ самомъ тихомъ семействѣ, куда Саксенъ отвезъ ее въ день прибытія ихъ въ Лондонъ. Тутъ жила она въ уединеніи и отрѣшеніи отъ внѣшняго міра, лелѣя свое горе и выучивая тотъ горькій урокъ терпѣнія, который жизнь неминуемо задаетъ всѣмъ энтузіастамъ и мечтателямъ.
Не то было съ лордомъ Кастельтауерсомъ. Какъ истинный англичанинъ, онъ былъ слишкомъ далекъ отъ всякихъ предразсудковъ, слишкомъ разсудителенъ, чтобы придавать безусловную важность той или другой партіи, и привѣтствовалъ улаженіе итальянскихъ дѣлъ съ такимъ радостнымъ чувствомъ, которое онъ врядъ-ли рѣшился бы высказывать слишкомъ громко въ присутствіи дочери Колонны. Между тѣмъ какъ она упорно отказывалась признавать существенную разницу между конституціоннымъ образомъ правленія и абсолютнымъ деспотизмомъ, онъ былъ на столько прозорливъ, что предвидѣлъ уже ту свободную и благоденствующую будущность, которую большая часть мыслящихъ людей теперь пророчитъ Итальянскому Королевству; къ тому же онъ незамедлилъ сообразитъ, что изъ новаго оборота дѣлъ можетъ возникнуть много хорошаго лично для него. Теперь, когда итальянскій вопросъ былъ уже въ большой мѣрѣ порѣшенъ, Италія не нуждалась въ столь дѣятельной поддержкѣ со стороны своихъ доброжелателей. При либеральномъ государѣ, стоящемъ во главѣ націи, при парламентѣ, свободно ссужающемъ правительство деньгами, при благоустроенной арміи, обороняющей національную территорію, вся система патріотической контрабандной вербовки и такого же добыванія средствъ, должна была рушиться сама собою. Поэтому Олимпія не могла долѣе считать себя обязанной жертвовать собою человѣку, могущему "сдѣлать для Италіи болѣе, нежели онъ". И такъ, графъ любилъ попрежнему, но надѣялся болѣе прежняго, и какъ умный человѣкъ выжидалъ удобнаго времени.
Умъ свой онъ показалъ еще тѣмъ, что усердно занялся улучшеніемъ положенія своего въ свѣтѣ. Онъ поселился въ опустѣвшей квартирѣ друга своего, Саксена, въ Сент-Джемс-Стритѣ, и посвятилъ себя своимъ парламентскимъ обязанностямъ такъ ревностно, что обратилъ на себя особенное вниманіе нѣсколькихъ высоко-поставленныхъ и вліятельныхъ лицъ. Вслѣдствіе двухъ истинно блистательныхъ рѣчей, произнесенныхъ имъ въ весеннюю сессію 1861 года, и благодаря тому, что онъ случился подъ рукой въ такую минуту, когда правительству необходимъ былъ человѣкъ съ тактомъ и способностями, ему посчастливилось получить довольно щекотливое и затруднительное порученіе къ одному изъ нѣмецкихъ государей.
Само собою разумѣется, что графъ исполнилъ ввѣренное ему дѣло вполнѣ удовлетворительно, и съ этой минуты "старшіе" начали говорить о немъ между собою какъ о человѣкѣ, "идущемъ въ гору". Герцогъ Донкастерскій дарилъ его милостивыми улыбками, нѣкоторые изъ министровъ начали приглашать его на свои политическіе обѣды, и кончилось тѣмъ, что передъ самымъ закрытіемъ парламентской сессіи на лѣтній сезонъ, Джервэзъ-Леопольдъ-Винклифъ, графъ Кастельтауерсъ, въ одно прекрасное утро, получилъ назначеніе на весьма уютное мѣстечко по управленію сборовъ податей, гдѣ работы было мало, окладъ полагался значительный, и имѣлась надежда на быстрое повышеніе. Тогда только рѣшился онъ возобновить свое сватовство Олимпіи Колонны. Минута была благопріятная. Надъ головою ея прошелъ цѣлый годъ траура и глубокое, сердечное одиночество, въ которомъ она сначала находила свое единственное услажденіе, начинало уже тяготить ее. Она этимъ временемъ успѣла обо многомъ передумать, успѣла во многомъ образумиться, кое въ чемъ разочароваться, успѣла припомнить, какъ долго и благородно любилъ ее графъ, какъ заслуживаетъ онъ всю любовь, какой она можетъ отплатить ему, какъ онъ проливалъ кровь свою за ея родную Италію, съ какой любовью онъ отдалъ послѣдній сыновній долгъ праху ея отца. Къ тому же, кромѣ этихъ размышленій, у нея болѣе не было занятія и дѣла. Она уже не могла болѣе жертвовать собою для Италіи, по той простой причинѣ, что сама Италія предпочитала оставаться на время при достигнутыхъ ею результатахъ и устроить свои дальнѣйшія дѣла потихоньку, домашнимъ, конституціоннымъ образомъ. Аспромонтскій уронъ убѣдилъ мисъ Колонну въ этой истинѣ и въ прочности новаго régime. А главное -- Олимнія любила графа. Она все время любила его, даже когда отказала ему; теперь же, послѣ цѣлаго года, прожитаго въ печали, она любила его еще болѣе, потому она приняла его предложеніе -- приняла его просто и откровенно, какъ подобаетъ порядочной женщинѣ, и обѣщала быть его женою до истеченія года.
Въ полномъ сознаніи своею блестящаго происхожденія, Олимпія не допускала даже и мысли, чтобы леди Кастельтауерсъ могла быть не вполнѣ довольна и счастлива ея замужствомъ съ ея сыномъ. Чтобы надменная Алеція Гольм-Пирпойнтъ когда нибудь, и именно въ этомъ случаѣ, была способна предпочесть крови золото, или даже положительно съ большею радостью принять въ невѣстки какую нибудь мисъ Гатертонъ ради ея двухсотъ-пятидесяти тысячъ ф. стерл., чѣмъ безприданную дочь изъ рода Колонновъ -- это никакимъ образомъ не могло входить въ соображенія Олимпіи. Такъ что, когда леди Кастельтауерсъ пріѣхала къ ней на слѣдующій день въ ея скромное подгородное жилище, поцаловала ее въ обѣ щоки и высказала ей всѣ тѣ любезности, которыя, въ подобномъ случаѣ, полагается говорить матери жениха, Олимпія вполнѣ чистосердечно приняла ея ласки, и никакъ не догадывалась, что подъ улыбками и поцалуями, которыми осыпаетъ ее будущая свекровь ея, скрывается горькое чувство досады и обманутой надежды. Нечего и говорить, что графъ, на голову котораго обрушился первый взрывъ неудовольствія ея сіятельства, позаботился о томъ, чтобы ничѣмъ не выдать этой тайны.
Саксенъ Трефольденъ этимъ временемъ возвратился въ Швейцарію, и упорно оставался тамъ, вопреки представленіямъ и просьбамъ тѣхъ безчисленныхъ, безкорыстныхъ друзей, которые въ Лондонѣ съ искреннимъ сожалѣніемъ вспоминали о его лакомыхъ обѣдахъ и неисчерпаемомъ кошелькѣ. Тщетно "Эректеумъ" вопіялъ въ отчаяніи; тщетно итальянскія примадоны воздыхали о пикникахъ и браслетахъ былыхъ временъ. Веселый, расточительный мальчикъ-мильонеръ окончательно сошелъ съ лондонской арены, и уже не возвращался на нее. Какъ ни пѣли сирены сладкія пѣсни, Одисей затыкалъ себѣ уши и плылъ мимо, не оглядываясь.
Одному графу извѣстно было, что онъ женился, но далѣе самаго факта и графъ ничего не зналъ. Его нѣсколько огорчило, что другъ его не пригласилъ его къ себѣ на свадьбу, и нисколько не довѣрился ему въ этомъ важномъ дѣлѣ. Кромѣ того онъ не могъ не сознавать, что все это сдѣлалось какъ-то скоро, странно, какъ будто тайкомъ. На комъ онъ женился? Какова его невѣста изъ себя? Хорошенькая ила дурнушка? богатая или бѣдная? брюнетка или блондинка? изъ высшаго или низшаго сословія? Какихъ она лѣтъ? какъ зовутъ ее? какое ея положеніе въ свѣтѣ? къ какой націи принадлежитъ она?
Въ отвѣтъ на первое извѣщеніе своего друга, графъ деликатно намекнулъ на нѣкоторые изъ этихъ вопросовъ, но такъ-какъ Саксенъ ограничилъ свое поясненіе заявленіемъ, что жена его -- "ангелъ", то лордъ Кастельтауерсъ естественно нашелъ, что это заявленіе не вполнѣ удовлетворительно, относительно ясности и опредѣленности.
Относительно же всѣхъ другихъ предметовъ, Саксенъ былъ все такъ же беззавѣтно откровененъ, какъ и прежде. Въ письмахъ своихъ онъ сообщалъ другу каждый свой планъ такъ же безутайно, какъ будто они еще сидѣли вдвоемъ предъ каминомъ въ Кастельтауерской курильнѣ, или стояли рядомъ, облокотившись въ лунную ночь на бортѣ маленькой "Албулы". Письма эти были очаровательны, переполнены всевозможными подробностями. То онъ разсказывалъ о новомъ своемъ "Château", уже строившемся, то о мостѣ, только-что оконченномъ въ Остенштейнгѣ, или о дорогѣ, которую онъ думалъ построить между Тамписомъ и Тузисомъ; то описывалъ національное празднество въ Курѣ, или балъ въ замкѣ графа Планта; то подробно разсказывалъ о бумагопрядильной фабрикѣ, которую основывалъ въ долинѣ, или о громадныхъ пастбищахъ, недавно купленныхъ имъ и населенныхъ партіями скота, выписаннаго изъ Шотландіи; то, наконецъ, присылалъ копію съ чертежа, только-что полученнаго изъ Женевы отъ архитектора, составлявшаго планъ церкви, о которой пасторъ Мартинъ мечталъ во снѣ и на яву цѣлыхъ тридцать лѣтъ; однимъ словомъ, графъ постоянно зналъ до послѣдней мелочи всѣ подробности дѣятельной и благодатной жизни, которою другъ его зажилъ въ средѣ простодушныхъ обитателей своего родного кантона.
Наконецъ, графъ въ свою очередь могъ объяснить другу о вскорѣ ожидавшемъ его счастіи. На это извѣщеніе, Саксенъ отвѣтилъ письмомъ, умоляющимъ будущихъ молодыхъ назначить домлешгскую долину -- цѣлью своей свадебной поѣздки, и погостить нѣкоторое время у него: "жена моя -- писалъ онъ -- желаетъ познакомиться съ тобою, а дядя уже любитъ тебя заочно, ради меня. Въ день твоей свадьбы, ты получишь связку бумагъ, которую прошу тебя принять на память отъ твоего друга".
"Связка бумагъ" было не что иное, какъ документы на владѣніе двумя мызами, нѣкогда проданными мистеру Слоперу, и дачею мистера Беренса, вмѣстѣ съ землею, нѣкогда урѣзанной отъ Кастельтауерскаго парка. Каждая изъ фермъ стоила отъ десяти до двѣнадцати тысячъ ф. ст., не говоря уже объ аматёрской цѣнѣ, которую Саксенъ заплатилъ за дачу купца. Подарочекъ былъ хоть куда, и сдѣлалъ графа богатымъ человѣкомъ; но не вѣдалъ онъ, пожимая руку Саксена, при встрѣчѣ съ нимъ въ Рейхенау, что человѣку, сдѣлавшему ему такой царственный свадебный подарокъ, онъ обязанъ нетолько этими мызами, но и самымъ Кастельтауерсомъ, съ его прадѣдовскими дубами, которыми графъ такъ гордился, съ красавцемъ-домомъ, въ которомъ предки его жили и умирали въ теченіе столькихъ столѣтій до него. Это была единственная тайна, которой Саксенъ никогда не повѣдалъ другу -- даже когда, гуляя съ нимъ подъ яблонями, у подножія увѣнчаннаго церковью холма, онъ разсказалъ ему всю повѣсть о своей женитьбѣ, о гнусномъ предательствѣ своего родственника, о судьбѣ, отъ которой онъ спасъ Геленъ Ривьеръ.
-- Такъ-то, сказалъ онъ въ заключеніе:-- такъ-то я ее узналъ, такъ-то полюбилъ, такъ-то сосваталъ. Я ее привезъ прямо сюда; дядя съ первой минуты сталъ боготворить ее, а она -- его. Я почти ревновалъ ее, то-есть непремѣнно бы ревновалъ, еслибы эта обоюдная любовь меня не такъ счастливила. Когда она пожила у насъ съ мѣсяцъ, или недѣль пять, мы втроемъ пришли сюда, вотъ въ эту маленькую церковь, что на горкѣ, и дядя насъ обвѣнчалъ. Въ церкви не было никого, кромѣ Кетли и мальчика, что раздуваетъ мѣхи въ органѣ. Получивъ благословеніе дяди, мы обняли его, и простились съ нимъ, и пѣшкомъ пошли по дорогѣ въ Тузисъ, пока насъ не нагнала карета. Такимъ образомъ, мы женились и уѣхали, и ни одна душа въ Рейхенау не знала объ этомъ, пока насъ не хватились. Мы были такъ счастливы!
-- Цѣлый романъ, замѣтилъ графъ:-- и прехорошенькій; а лучше всего въ немъ то, что мы съ тобою-таки породнились, Саксенъ.
-- Полно, возразилъ Саксенъ, сжимая руку друга въ обѣихъ своихъ рукахъ: -- что значитъ родство, когда мы съ тобою такъ долго были братьями!
-----
Остается сказать еще нѣсколько словъ о другой половинѣ трефольденскаго наслѣдства, той половинѣ, которая, по желанію завѣщателя, должна была быть употреблена на основаніе богоугоднаго заведенія въ большихъ размѣрахъ "въ пользу обанкрутившихся купцовъ, негоціантовъ, корабельныхъ и биржевыхъ маклеровъ, бѣдныхъ священниковъ и членовъ юридическаго и медицинскаго сословій, а въ особенности вдовъ и сиротъ каждаго изъ этихъ сословій". Для помѣщенія вдовъ и сиротъ, въ завѣщаніи было постановленіе о пріобрѣтеніи участка земли и построеніи на немъ "приличнаго своему назначенію и прочнаго зданія", подъ надзоромъ "одного изъ лучшихъ архитекторовъ", и это зданіе должно было назваться: "Лондонское благотворительное Трефольденское заведеніе".
Весьма пріятно имѣть увѣренность, что все это будетъ исполнено -- когда нибудь. Въ 1860 году, двадцать-второго марта, былъ срокъ платежа, и сумма, довѣренная въ этотъ день попечителямъ, равнялась четыремъ мильонамъ семистамъ-семидесяти-шести-тысячамъ-двумъ-стамъ съ лишнимъ фунтовъ стерлинговъ. Съ этого времени старанія достопочтеннаго лорда-мера и всего общества превышали всякую похвалу. Еслибы мы сказали, что они многое передумали и многое сдѣлали по сіе время, то такое заявленіе было бы, пожалуй, преждевременно, но, по крайней-мѣрѣ, они на безчисленномъ множествѣ обѣдовъ разсуждали объ этомъ предметѣ, что, какъ извѣстно, считается равносильнымъ. На этихъ обѣдахъ они обыкновенно угощали "одного изъ лучшихъ архитекторовъ", который, получая прекрасное жалованье, на все время произведенія работъ, естественно горитъ похвальнымъ рвеніемъ посвятить свою жизнь этому труду. Поэтому онъ повременамъ предлагаетъ почтеннымъ распорядителямъ какой нибудь новый планъ или измѣненіе прежняго плана на послѣ-обѣденное обсужденіе; въ такомъ-то положеніи находится и теперь строительный вопросъ.
Въ какомъ мѣстоположеніи будетъ находиться это "приличное своему назначенію, прочное зданіе", сколько оно будетъ стоить, какаго вида оно будетъ и въ какой отдаленный срокъ будущей исторіи міра оно будетъ готово -- это такіе вопросы, которыми мы совѣтуемъ нынѣшнему поколѣнію не задаваться съ излишней любознательностью.
Для разсудительныхъ и стоящихъ выше всякихъ предразсудковъ людей, конечно, не можетъ быть ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что отъ покупки земли, построенія зданія, уплаты всѣхъ счетовъ, съѣденія всѣхъ обѣдовъ, надѣленія подобающимъ по великолѣпію заведенія жалованьемъ попечителя, священника, доктора, секретаря, экономки и прислуги, состоящихъ при немъ, еще кое-что останется и для "обанкрутившихся купцовъ, негоціантовъ, корабельныхъ и биржевыхъ маклеровъ, бѣдныхъ священниковъ и членовъ юридическаго и медицинскаго сословій, и въ особенности вдовъ и сиротъ каждаго изъ этихъ сословій". Во всякомъ случаѣ, до этихъ незначительныхъ лицъ очередь не дойдетъ еще въ наше время; значитъ, что же намъ болѣе дѣлать, какъ не ѣсть, пить и веселиться, по примѣру нашихъ просвѣщенныхъ достопочтенныхъ друзей, "попечителей по Трефольденскому завѣщанію", а будущность предоставить самой себѣ?
Конецъ.
"Отечественныя Записки", NoNo 9--12, 1866, NoNo 1--5, 1867