Мавзолей.
Въ кастельтауерскомъ паркѣ находилось одно весьма любопытное строеніе изъ сѣраго гранита, съ вида похожее на фонарь ночного сторожа. Оно стояло на небольшой возвышенности въ отдаленномъ уголкѣ имѣнія, въ концѣ двойного ряда малорослыхъ кипарисовъ, и заключало въ себѣ бренные остатки любимой охотничьей лошади графа. Называли его "Мавзолеемъ".
Болѣе отчаянно-безобразное созданіе рукъ человѣческихъ трудно было бы вообразить себѣ; но покойный графъ думалъ сдѣлать изъ этого памятника образецъ изящной простоты, и не одну сотню уложилъ на сооруженіе его. Будучи заграницей, когда узналъ о кончинѣ своей старой лошади, онъ набросалъ на листѣ почтовой бумаги бѣглый эскизъ чего-то въ родѣ храма Весты, и переслалъ рисунокъ къ своему управляющему съ приказаніемъ передать его для исполненія работы какому-то гильдфордскому каменщику. Но графъ былъ плохимъ чертежникомъ, а каменьщикъ, въ жизнь свою невидавшій никакого храма Весты, не былъ геніемъ; такимъ образомъ случилось, что кастельтауерскій паркъ обогатился такимъ архитектурнымъ феноменомъ, въ сравненіи съ которымъ акцизныя будки на ватерлоскомъ мосту являются классически-изящными строеніями. Къ счастью, графъ скончался въ Неаполѣ, въ блаженномъ невѣдѣніи объ архитектурномъ страшилищѣ, воздвигнутомъ въ его отсутствіи, и преемникъ его счелъ лишнимъ трудомъ сломать его.
Когда Саксенъ оторвался отъ безотрадныхъ размышленій, которымъ онъ предавался у подножія большого дуба, было еще такъ рано, что онъ соблазнился красотой утра и рѣшился продолжать прогулку. Безцѣльно пробираясь по высокому папоротнику, онъ подстерегалъ кроликовъ, и думалъ о лисъ Колоннѣ, какъ вдругъ совершенно неожиданно очутился у самой подошвы маленькой возвышенности, увѣнчанной мавзолеемъ.
Хотя онъ въ Кастельтауерсѣ пробылъ уже болѣе десяти дней, но именно въ этотъ закоулокъ парка онъ какъ-то еще не заходилъ ни разу. Слѣдовательно феноменъ доморощеннаго искуства былъ для него новостью, и онъ съ недоумѣвающимъ удивленіемъ обошелъ его кругомъ, со всѣхъ сторонъ, любуясь его безобразіемъ; затѣмъ поднялся на возвышенность, и попробовалъ отворяется ли дверь, выкрашенная подъ цвѣтъ зеленой бронзы, и усѣянная сверху до низу большими шестиугольными шишками. Дверь легко подалась на первый толчокъ, и Саксенъ вошелъ.
Внутри мавзолея такъ было темно, а день былъ такъ ослѣпительно ясенъ, что прошло нѣсколько минутъ прежде, нежели Саксенъ могъ что нибудь разглядѣть. Наконецъ, въ самой серединѣ строеніи, изъ мрака выдѣлился коренастый обрубокъ въ видѣ колонны на массивной четыреугольной подставкѣ, и Саксенъ могъ удостовѣриться по высѣченной на немъ надписи (составленной на полуграмотномъ латинскомъ нарѣчіи), что поводомъ ко всему этому уродливому великолѣпію была память лошади. Тогда онъ усѣлся на квадратную подставку, и углубился въ изученіе внутренности мавзолея.
Она была, если только возможно, еще безобразнѣе, чѣмъ наружность его, то-есть сходство строенія съ фонаремъ было еще разительнѣе изнутри, нежели снаружи. Колонна какъ разъ походила на исполинскую свѣчу, а стѣны, выложенныя гладкимъ гранитомъ, напомнили бы стекло самому ненаходчивому на сравненія зрителю. Имѣй каменьщикъ хоть искру оригинальности или самобытности таланта, онъ снаружи придѣлалъ бы къ своему произведенію добрую солидную гранитовую ручку, и оно было бы совершенствомъ въ своемъ родѣ.
Такъ думалъ Саксенъ, лѣниво критикуя познанія покойнаго графа въ латинскомъ языкѣ, какъ вдругъ онъ замѣтилъ женщину, медленно поднимающуюся на возвышенность по кипарисовой аллеѣ.
Онъ сначала принялъ ее за мисъ Колонну, и уже поднялся, чтобы идти къ ней на встрѣчу, но въ ту же минуту увидалъ, что это была другая, незнакомая ему женщина. Она шла съ потупленными глазами и поникшей головою, такъ что онъ не могъ разглядѣть ея чертъ. Но въ фигурѣ ея было болѣе дѣтскости, чѣмъ въ фигурѣ мисъ Олимпіи, и поступь ея была робче и нерѣшительнѣе. Почти можно было подумать, что она считаетъ маргаритки въ травѣ, окаймляющей аллею.
Саксенъ находился въ большомъ недоумѣніи. Онъ всталъ съ своего мѣста и отошелъ дальше назадъ, въ болѣе темную часть мавзолея. Пока онъ еще колебался, выйти ли ему или остаться, молодая дѣвушка остановилась и оглянулась кругомъ, какъ будто кого-то дожидаясь.
Не успѣла она поднять лицо свое, какъ Саксенъ вспомнилъ, что онъ эти черты уже гдѣ-то видалъ. Онъ бы не могъ сказать, когда и гдѣ, хотя бы отъ этого зависѣла его жизнь, но въ самомъ фактѣ онъ былъ такъ же увѣренъ, какъ будто всѣ обстоятельства, сопряженныя съ нимъ, въ полной свѣжести остались въ его памяти.
У незнакомки были очень нѣжный цвѣтъ лица, мягкіе каштановые волосы, и большіе каріе, можно сказать -- дѣтскіе глаза, съ тѣмъ полуиспуганнымъ, трогательнымъ выраженіемъ, которымъ поражаютъ глаза запертой въ клѣтку дикой козочки. Саксенъ помнилъ даже взглядъ этихъ глазъ, помнилъ какъ образъ дикой козочки представился ему въ первый же разъ, какъ онъ на нихъ взглянулъ -- и вдругъ, передъ его воображеніемъ мелькнули станція желѣзной дороги, пустой поѣздъ, и группа изъ трехъ человѣкъ, стоявшихъ у дверцевъ вагона второго класса.
Ему все вспомнилось вмигъ, даже сумма, которую онъ заплатилъ за билетъ дѣвушки, и то, что потерянный билетъ былъ взятъ на седжбрукской станціи. Онъ невольно углубился еще далѣе въ мракъ мавзолея. Ни за что на свѣтѣ не показался бы онъ ей, чтобы не дать ей случая благодарить его, или даже разсчитаться съ нимъ.
Въ эту минуту она вздохнула, съ видомъ усталости или обманутаго ожиданія, и приблизилась еще на нѣсколько шаговъ, и по мѣрѣ того, какъ она приближалась, Саксенъ уходилъ все дальше назадъ, пока она не остановилась почти у самаго входа въ мавзолей, а онъ совсѣмъ спрятался за колонну. Это напоминало сцену изъ какой нибудь комедіи, съ тою разницею, что тутъ актеры импровизировали свои роли, и разыгрывали ихъ безъ зрителей.
Въ ту самую минуту, какъ Саксенъ разсуждалъ о томъ, что ему дѣлать, въ случаѣ если она войдетъ, и не лучше ли ужь сразу смѣло выдти изъ своей засады, хотя бы рискуя быть узнаннымъ ею, молодая дѣвушка рѣшила вопросъ, садясь на порогъ строенія.
Этимъ она вывела Саксена изъ затрудненія. Правда, онъ очутился плѣнникомъ, но спѣшить ему было некуда, и онъ могъ, не жалѣя, употребить нѣсколько лишнихъ минутъ на разглядываніе изъ-за колонны шляпки и затылка молодой дѣвушки. Притомъ же, подобное занятіе отзывалось чѣмъ-то таинственнымъ и необыкновеннымъ, что было рѣшительно въ его вкусѣ.
Итакъ, онъ совершенно притаился, едва рѣшаясь дышать, изъ боязни испугать дѣвушку, и въ видѣ препровожденія времени, пустился въ догадки о томъ, что могло бы привести мисъ Ривьеръ изъ Камбервеля именно въ этотъ закоулокъ кастельтауерскаго парка. Возможно ли, напримѣръ, чтобы графу пришла сумасшедшая фантазія снять фотографію съ феномена, и не затѣмъ ли она пришла, чтобы ракрасить фотографію акварелью съ натуры? Но подобная мысль была слишкомъ чудовищно-нелѣпа, чтобы быть допущенной хоть на одну минуту. Тутъ молодая дѣвушка снова вздохнула, и такимъ тяжелымъ, долгимъ, трепещущимъ, болѣзненнымъ вздохомъ, отъ котораго у Саксена сердце перевернулось въ груди.
Въ этомъ вздохѣ слышалась не одна усталость. Какъ ни мало было его пониманіе людей, все равно мужчинъ или женщинъ, но онъ сразу почувствовалъ, что такой вздохъ могъ вырваться только изъ тяжко-удрученнаго сердца. Онъ естественно пустился въ новыя догадки о томъ, что могло быть причиной ея горя, и не можетъ ли онъ, какъ-нибудь анонимно, способствовать къ облегченію этого горя? Не послать ли ей стофунтовый билетъ въ конвертѣ безъ адреса? Она на видъ казалась ему небогатою и...
На этомъ мѣстѣ размышленія его были прерваны. Чья-то тѣнь заслонила входъ въ мавзолей, мисъ Спикеръ поднялась съ порога, и передъ изумленными взорами Саксена стояла леди Кастельтауерсъ.