XXIV.

На морѣ.

Правду сказала Олимпія, утверждая, что лордъ Кастельтауерсъ -- единственный волонтеръ, котораго отецъ ея не приметъ ни на какихъ условіяхъ. Когда оба молодые человѣка встрѣтили его у воротъ гостиницы "Тринакріа", и объявили ему, что собираются въ Мелаццо вслѣдъ за войсками, онъ всѣми силами старался отговорить ихъ отъ этого намѣренія.

-- Подумайте о леди Кастельтауерсъ, сказалъ онъ:-- вспомните, какъ враждебно она смотритъ на наше дѣло.

-- Но я семь лѣтъ уже какъ поклялся служить этому дѣлу, возразилъ графъ.

-- Но вы никогда не обязывались служить ему на полѣ битвы.

-- Потому что я никогда не имѣлъ въ виду, изъ уваженія къ предразсудкамъ моей матери, поставить себя въ такое положеніе, которое сдѣлало бы выборъ невозможнымъ для меня. Мнѣ и во снѣ не снилось собираться сюда еще три недѣли назадъ. Если бы Монтекуккули, или Воанъ, или вы сами уговаривали меня ѣхать въ Сицилію драться, я бы отказался. Но обстоятельства привели меня сюда, и разъ уже какъ я ступилъ ногою на эту почву, я намѣренъ исполнить долгъ свой.

-- Это -- ложное пониманіе долга, сказалъ Колонна.-- Ваше положеніе исключительно, и вы не имѣете права такъ поступать.

-- Порицайте судьбу -- не меня, возразилъ графъ.

-- А вы, мистеръ Трефольденъ, спросили ли вы себя, одобрилъ ли бы вашъ нареченный отецъ эту экспедицію?

-- Нареченный отецъ мой -- служитель мира, отвѣчалъ Саксенъ:-- и онъ любитъ меня болѣе всего на свѣтѣ; но онъ скорѣе самъ послалъ бы меня на вѣрную смерть, нежели посовѣтовалъ бы мнѣ подлость.

-- Боже упаси и меня дать подобный совѣтъ кому бы то ни было! съ чувствомъ сказалъ Колонна.-- Еслибы непріятельскія орудія были выстроены передъ этими окнами, я бы не совѣтовалъ вамъ повернуться къ нимъ спиной, но я не совѣтую вамъ и отправляться къ нимъ нарочно за пятьдесятъ миль.

-- Точно такъ же позорно повернуться къ нимъ спиною на пятидесяти миляхъ, какъ и на пятидесяти ярдахъ разстоянія, рѣшительно сказалъ Саксенъ, какъ нарочно въ эту самую минуту вспомнивъ то, что говорила ему мисъ Гатертонъ о "курицѣ, несущей золотыя яйца".

-- Но вѣдь вы собирались въ Норвегію, настаивалъ синьоръ Колонна.-- Вы свернули съ своей дороги единственно затѣмъ, чтобы высадить меня здѣсь; высадили, ну -- и съ богомъ, почему вамъ не исполнить вашего прежняго плана?

-- Сказать вамъ почему, caro amico? весело вмѣшался графъ:-- потому, что мы молоды -- потому, что насъ тянетъ къ опасности и приключеніямъ, а главное потому, что насъ манитъ запахъ пороха! Вотъ оно что -- такъ не трудитесь же понапрасну уговаривать насъ -- не переспорите. Мы оба чертовски упрямы и дѣло это у насъ рѣшеное.

Видя, что дѣло это, дѣйствительно, рѣшеное, Колонна былъ на столько уменъ, что пересталъ уговаривать пріятелей.

Въ отсутствіе Гарибальди генералъ Сиртори былъ сдѣланъ про-диктаторомъ, и Колонна, хотя и отказался отъ всякой офиціально-министерской должности, остался въ Палермо, чтобы служить своей партіи головой, какъ онъ это дѣлалъ уже двадцать-пять лѣтъ. Итакъ, молодые люди простились съ нимъ, и отплыли въ тотъ же вечеръ къ десяти часамъ, взявъ съ собою палермитянина и лоцмана, хорошо знакомаго съ берегомъ.

Была дивная ночь, теплая и безоблачная, освѣщенная такою же золотою, роскошною луною, какою нѣкогда являлась та луна, подъ лучами которой гомеровы греки сидѣли вокругъ своихъ сторожевыхъ костровъ. Легкій, но неослабный вѣтерокъ надувалъ паруса маленькой "Албулы", и дробился серебристой рябью въ мелкой морской зыби. Налѣво стлалось открытое море, направо тянулось гористое очертаніе берега, на которомъ свѣтящіяся кучки далекихъ огоньковъ кое-гдѣ обозначали приморскіе города и мѣстечки. Немного погодя, по мѣрѣ того, какъ наши молодые волонтеры оставляли Палермо все далѣе и далѣе за собою, выше всѣхъ прибрежныхъ хребтовъ, возвысилась одна величавая, таинственная, грозная громада, поглощая, такъ-сказать, всѣ меньшія выси, и отдѣляясь отъ темной синевы блѣднымъ профилемъ своей снѣжной вершины. То была Этна.

Ночь молодые люди провели на палубѣ. Не чувствуя усталости, они ходили но ней взадъ и впередъ, наслаждаясь дивнымъ луннымъ свѣтомъ, и толковали о всемъ видѣнномъ и слышанномъ ими въ этотъ день, и о предстоящемъ, суетливомъ времени. Затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ чудная красота и глубокая тишина окружающей ихъ обстановки привела ихъ къ болѣе интимному обмѣну мыслей и болѣе серьёзнымъ думамъ, бесѣда ихъ потекла задушевнѣе и завѣтнѣе: они говорили о жизни, о любви, о смерти, и о той загробной надеждѣ, которая "побуждаетъ смерть."

-- И все-таки, сказалъ Саксенъ, въ отвѣтъ на какое-то замѣчаніе своего друга:-- жить стоитъ, хотя бы только для того, чтобы жить. Видѣть солнце и грѣться его тепломъ, дышать утренней прохладой, ночью глядѣть на звѣзды, прислушиваться къ паденію лавинъ, или могучему стону вѣтра въ сосновыхъ лѣсахъ -- это уже одно, такое наслажденіе, которому нѣтъ цѣны. Когда меня человѣкъ увѣряетъ, что ему все равно, скоро ли, поздно ли гробовая крышка заслонитъ ему сіяніе солнца, я смотрю на него, что'-ы убѣдиться, есть ли у него глаза и уши такіе я:е, какъ у меня.

-- А если онъ неслѣпъ и неглухъ, и все-таки стоитъ на своемъ, что тогда?

-- Тогда я прихожу къ заключенію, что онъ обманываетъ либо себя, либо меня, а не то и себя и меня.

-- Почему не судить снисходительнѣе, и не объявить его сразу съумасшедшимъ? засмѣялся графъ.-- Ты, братъ, Саксенъ, говоришь какъ человѣкъ, никогда незнавшій горя. Любовь къ природѣ -- славная вещь, особливо когда имѣешь молодость, друзей и надежды впереди, которые помогаютъ еще болѣе наслаждаться ею; но когда не станетъ друзей молодости, и пройдетъ сама молодость, тогда не думаю, чтобы одна любовь къ природѣ была способна сдѣлать послѣднюю, некрасивую пору жизни особенно привлекательною. И солнечное сіяніе -- вещь пріятная, и въ стонѣ вѣтра между соснами есть непонятная, величавая музыкальность; но будь увѣренъ, настанетъ время, когда давнопотухшій свѣтъ нѣкогда любимыхъ глазъ, и "воспоминаніе смолкнувшаго навѣки голоса", будетъ тебѣ всего этого милѣе.

-- Этого я никогда не отрицалъ, отвѣчалъ Саксенъ.-- Я только о томъ спорю, что жизнь -- такой дивный даръ, и наслажденіями она такъ обильна, что никогда ни одно мыслящее существо не должно бы отнимать у нея цѣну.

-- Это зависитъ отъ того, для чего остается жить на свѣтѣ этому мыслящему существу, возразилъ графъ.

-- Да хотя-бъ да самой жизни -- для мысли, науки, для чудесъ матеріальнаго міра, для блага своихъ братьевъ-людей.

-- Чтобы жить для братьевъ-людей, и жить для науки, сказалъ графъ:-- надо приняться за дѣло рано. Ни любовь къ человѣчеству, ни наука не даются въ видѣ pis-aller, за неимѣніемъ лучшаго. Что касается до чудесъ матеріальнаго міра, то они, другъ мой, составляютъ великолѣпную сценическую постановку, но что путнаго въ постановкѣ безъ драмы?

-- Подъ драмою, ты, я полагаю, разумѣешь человѣческіе, жизненные интересы?

-- Именно. Я хочу сказать, что безъ любви, борьбы и надежды, и пожалуй капельки ненависти, никакія лавины и сосновые лѣса не сдѣлаютъ бремя жизни сноснымъ для человѣка, имѣющаго въ груди сколько нибудь человѣческое сердце. Этому научитъ тебя первое твое горе -- или первая твоя болѣзнь. Что до меня лично, то, скажу прямо, я менѣе наслаждаюсь жизнью и поэтому менѣе цѣню ее, нежели когда... ну, когда я думалъ, что могъ надѣяться чего-нибудь большаго отъ будущаго.

-- Это очень грустно, сказалъ Саксенъ.-- Я, по крайней-мѣрѣ, не желалъ бы быть увѣреннымъ, что какой нибудь неаполитанской пули предназначено засѣсть мнѣ завтра въ сердце.

-- Однако же мы именно этому подвергаешься.

-- Въ этомъ-то вся и прелесть. Это все равно, что игра. Никто же не играетъ въ надеждѣ проиграться, точно также никто не дерется въ надеждѣ быть убитымъ. Однако, въ чемъ же было бы удовольствіе играть и драться, еслибы ставка не имѣла никакой цѣны?

Графъ улыбнулся, но не отвѣчалъ ничего. Минуту спустя Саксенъ продолжалъ.

-- А какъ бы ты думалъ, Кастельтауерсъ, вѣдь и то -- могутъ убить, а? чего добраго.

-- Если крѣпость Мелаццо на половину такъ крѣпка, какъ разсказываютъ, то, я думаю, немало-таки молодцовъ лягутъ подъ стѣнами ея, отвѣчалъ графъ

-- Въ такомъ случаѣ, я того мнѣнія...

-- Что ставка слишкомъ велика, и игра не стоитъ свѣчъ?

-- Совсѣмъ не то, клянусь Юпитеромъ! а только, что надо было бы сдѣлать духовную.

-- А ты не дѣлалъ еще?

-- Нѣтъ. Между тѣмъ денегъ у меня столько, что слѣдовало бы сдѣлать изъ нихъ порядочное употребленіе, въ случаѣ чего нибудь такого. Какъ ты объ этомъ думаешь?

-- Безъ сомнѣнія.

-- Можешь ты мнѣ въ этомъ помочь?

-- Я? Нѣтъ, братъ, ни за что на свѣтѣ. Еслибъ я вздумалъ заняться подобнымъ дѣломъ, я бы только посѣялъ сѣмена безконечнаго процесса. Погоди, пока пріѣдемъ въ Мелаццо -- въ арміи Гарибальди пропасть юристовъ.

-- Я частицу моего богатства завѣщаю тебѣ, Кастельтауерсъ, сказалъ Саксенъ.

-- О, царь! Здравствуй на вѣки! ненужны мнѣ ни деньги твои, ни жизнь.

Саксенъ взглянулъ на своего друга, и мысли его снова возвратились къ словамъ, слышаннымъ имъ въ конторѣ его родственника, въ тотъ день, какъ онъ въ первый разъ познакомился съ синьоромъ Наццарри.

-- Можешь ты мнѣ растолковать, что такое закладная? спросилъ онъ вдругъ.

-- Никто лучше меня не растолкуетъ, отвѣчалъ графъ съ горечью. Это -- отрава, которую умирающій оставляетъ въ жизненной чашѣ своего наслѣдника. Это -- желѣзная колода, которая дѣлаетъ изъ человѣка раба, пока онъ носитъ ее на шеѣ, и нищаго -- когда онъ тяжкими усиліями сброситъ ее.

-- Ты говоришь съ какимъ-то ожесточеніемъ.

-- По горькому опыту. Я черезъ закладную остался бѣднякомъ на всю жизнь, и ты знаешь, чего стоитъ мнѣ моя бѣдность.

-- Но еслибы можно было принять мѣры, чтобы расплатиться...

-- Я уже расплатился, возразилъ графъ:-- до копейки.

-- Ты не сочтешь за нескромность, если я спрошу цифру этого долга? сказалъ Саксенъ нерѣшительно.

-- Нисколько. Цифра была большая для меня, хотя тебѣ покажется ничтожною: двадцать-пять тысячъ фунтовъ.

У Саксена вырвалось глухое восклицаніе.

-- Можно сдѣлать еще одинъ вопросъ? сказалъ онъ.-- Не нѣкоему ли Беренсу ты долженъ былъ эту сумму?

-- Ты почемъ знаешь?

-- Ужь это мое дѣло; только скажи -- ему?

-- Ему. Онъ лондонскій купецъ, тотъ самый, что купилъ выдававшійся въ сторону уголокъ нашего милаго, родового парка, и -- чортъ бы его побралъ!-- имѣлъ дерзость выстроить на немъ виллу въ современномъ вкусѣ.

-- И ты такъ-таки расплатился съ нимъ совсѣмъ?

-- Разумѣется, расплатился.

-- Какъ давно?

-- Да года два назадъ, по меньшей мѣрѣ. А можетъ быть и больше.

Саксенъ молчалъ. Въ умѣ его снова зародилось сомнѣніе -- ужасное сомнѣніе, отъ котораго онъ никогда, съ самаго того дня, не могъ вполнѣ избавиться, и которое въ первый разъ приняло ясные и опредѣленные размѣры.

-- А теперь, пунктуально отвѣтивъ на всѣ твои вопросы, я буду ждать и отъ тебя отвѣта на мои, сказалъ графъ.

-- Пожалуйста, не дѣлай мнѣ никакихъ вопросовъ, торопливо сказалъ Саксенъ.

-- Не могу. Мнѣ надо знать, гдѣ ты слыхалъ объ Оливерѣ Беренсѣ, и какъ ты узналъ, что именно ему отцомъ моимъ было заложено наше имѣнье? Развѣ тебѣ говорилъ объ этомъ мистеръ Трефольденъ?

-- Нѣтъ -- честное слово.

-- Потому что онъ дѣла мои знаетъ лучше меня самаго.

-- Онъ никогда мнѣ не говорилъ о твоихъ дѣлахъ, Кастельтауерсъ -- право, никогда, сказалъ Саксенъ убѣдительно.

-- Такъ кто же бы могъ сказать тебѣ? Не Воанъ же? не Колонна же?

Но Саксенъ сталъ упрашивать друга своего не преслѣдовать его вопросами, и графъ, послѣ двухъ-трехъ тщетныхъ попытокъ, отсталъ отъ него.

Между тѣмъ уже свѣтало. Луна давно поблѣднѣла и скрылась, и исполинская гора призрачно возвышалась съ своимъ вѣнцомъ изъ снѣга и дыма, выдаваясь на холодно-сѣроватомъ небѣ. Еще минута, и свѣтлая полоса на востокѣ стала шире и ярче, и странный радужный блескъ -- какъ-бы слитый изъ золота и кармина -- зарумянился по снѣжнымъ полянамъ Этны. На мгновеніе грозная вершина какъ будто повисла на воздухѣ, сіяющая и преображенная, какъ ликъ святого законодателя, съ которымъ Господь бесѣдовалъ, какъ человѣкъ бесѣдуетъ съ своимъ другомъ. Потомъ, почти такъ же внезапно, какъ оно вспыхнуло, сіяніе померкло, и остался только чистый свѣтъ солнца. Въ ту же минуту, туманы, застилавшіе прибрежную низменность, стали подниматься длинными волнистыми полосами, всползая вверхъ по горѣ, и немного погодя, по мѣрѣ того, какъ ихъ медленно уносилъ вѣтеръ, вдали смутно обрисовался длинный скалистый мысъ, на этомъ разстояніи смотрѣвшій островомъ.

-- Ессо, signore, ессо la rocca di Melazzo! сказалъ палермскій лоцманъ.

Но этотъ возгласъ, отъ котораго за часъ передъ тѣмъ Саксена бросило бы въ лихорадку, теперь едва ускорилъ біеніе его сердца на одинъ ударъ. Онъ думалъ о Вильямѣ Трефольденѣ, тщетно сожалѣя о данномъ обѣщаніи, которымъ онъ обязался не передавать ни одного слова изъ слышаннаго имъ разговора съ мистеромъ Беренсомъ, и молча вынося въ душѣ своей первый напоръ того смутнаго и ужаснаго сомнѣнія, которое незамѣтно укоренялось въ умѣ его, чтобы впослѣдствіи разростись и принести горькіе плоды.