Возвратившись домой, Магги услышала отъ своей матери о неожиданномъ поведеніи тётки Глегъ. Покуда о Магги не было извѣстій, мистрисъ Глегъ полузакрыла свои ставни и опустила сторы; она была убѣждена, что Магги утонула. Это было гораздо-вѣроятнѣе, чѣмъ то, что ея племянница затронула какимъ бы то ни было образовъ самую чувствительную струну семейной чести. Когда же, наконецъ, она услышала отъ Тома, что Магги возвратилась, и узнала причину ея отсутствія, она разразилась въ упрекахъ Тому за то, что онъ могъ такъ легко повѣрить чему-нибудь дурному о своей сестрѣ, не будучи принужденнымъ къ тому. Если онъ не намѣренъ стоять за свой "родъ", покуда въ немъ еще осталась хоть искра чести, то что жъ намѣренъ онъ отстаивать? Нѣтъ, это не было похоже на Додсрновъ. И хотя мистрисъ Глегъ и предсказывала, что Магги дурно кончитъ, когда всѣ остальные еще не были довольно дальнозорки, однако, не родственникамъ же было лишать ея доброй славы и семейнаго крова, предоставляя ее на поруганіе свѣту до-тѣхъ-поръ, когда она сдѣлается дѣйствительно позоромъ семейства. Обстоятельства были такого рода, что мистрисъ Глегъ, несмотря на свою обширную опытность, не знала какъ быть: никогда еще подобнаго не случалось между Додсонами; но это было дѣло, въ которомъ ея наслѣдственная прямота и личная твердость характера находились въ согласіи съ ея основными понятіями родоваго быта почти также, какъ и въ дѣлахъ денежныхъ. Она поссорилась съ мистеромъ Глегомъ, который, по свойственной добротѣ, вполнѣ сочувствовалъ Люси и почти такъ же строго судилъ Магги, какъ и самъ мистеръ Динъ, бушевала противъ сестры Тёливеръ за то, что она не тотчасъ же обратилась къ ней за помощью и совѣтомъ, заперлась въ своей спальнѣ съ бакстеровымъ "Покоемъ Святыхъ", не выходя изъ комнаты и не принимая посѣтителей до-тѣхъ-поръ, пока мистеръ Глегъ не принесъ отъ мистера Дина письмо Стивена.
Тогда мистрисъ Глегъ почувствовала, что ей предстоитъ достойная борьба; она отложила въ сторону Бакстера и приготовилась встрѣтить кого бы то ни было. Покуда мистрисъ Пулетъ, совершенно растерявшись, качала головою, плакала и говорила, что лучше бы уже кузина Аботъ умерла или приключилось бы нѣсколько похоронъ, чѣмъ такой случай, какого еще никогда не бывало, такъ-что и не знаешь, что дѣлать, какъ поступать... Срамъ, просто, въ Сент-Оггсъ показаться: всѣ знакомыя пальцами станутъ указывать. Въ это самое время мистрисъ Глегъ утѣшала себя мыслью, что вотъ зайдетъ къ ней мистрисъ Вулъ, или кто-нибудь другой, и станутъ ей разсказывать сплетни о ея племянницѣ и что она скажетъ имъ въ отвѣтъ.
Она снова дѣлала выговоръ Тому и на этотъ разъ тѣмъ строже, что она имѣла на это основанія. Но Томъ, какъ и всѣ неподвижные предметы, казался еще неподвижнѣе, вопреки всѣмъ попыткамъ потрясти его. Бѣдный Томъ! онъ судилъ на основаніи того, что былъ въ-состояніи видѣть, и сужденіе это-было довольно-непріятно для него. Онъ полагалъ, что имѣлъ въ этомъ доказательство несомнѣнности тѣхъ фактовъ, которые, какъ ему казалось, онъ имѣлъ случай наблюдать уже нѣсколько лѣтъ и которые ясно свидѣтельствовали о непостоянствѣ характера Магги и о ея дурныхъ наклонностяхъ; онъ пришелъ къ тому убѣжденію, что съ нею нельзя быть снисходительнымъ и рѣшился поступать согласно съ этимъ убѣжденіемъ во что бы ни стало, хотя бъ это даже должно было отравить всю его жизнь. Томъ, какъ и каждый изъ насъ, былъ заключенъ въ предѣлахъ своей личности, а воспитаніе только слегка коснулось его, оставивъ только незначительный слѣдъ полировки. Если вы чувствуете наклонность осуждать эту строгость, то вспомните, что отвѣтственность снисходительности, лежитъ только на тѣхъ, кто одаренъ отъ природы проницательностью. Томъ почувствовалъ какое-то отвращеніе къ Магги, и это чувство было тѣмъ сильнѣе, что оно растравлялось воспоминаніями о ихъ прежней дѣтвой любви и той привязанности, которая связывала ихъ узами общихъ обязанностей и общаго несчастія; одинъ ея видъ, какъ онъ уже сказалъ ей, былъ ему ненавистенъ. Въ этой отрасли семейства Додсоновъ тётка Глегъ нашла характеръ, котораго и она не была въ-состояніи сломить: въ этомъ характерѣ, чувство семейной гордости потеряло свою исключительность подъ двойною бронею личной гордости. Мистрисъ Глегъ допускала, что Магги слѣдуетъ наказать; она была изъ такихъ, которыя не отрицали необходимости этого; она знала, что такое хорошее поведеніе, но наказать слѣдовало сообразно важности доказанной вины, а не на основаніи сплетней, поднятыхъ лицами, непринадлежащими къ семейству, съ цѣлью только выставить въ болѣе-выгодномъ свѣтѣ свою родню.
-- Ну, ужь какъ твоя тётка Глегъ разбранила меня! Она еще никогда такъ не бранилась, сказала бѣдная мистрисъ Тёливеръ, возвращаясь къ Магги:-- за то, что я къ ней не пришла раньше. "Не мнѣ же, говоритъ, было первой приходить". За-то послѣ она говорила какъ истинная сестра: у ней ни въ чемъ нѣтъ недостатка и она всегда готова пособить. О, горе мнѣ! но она по правдѣ меня утѣшила. Она говоритъ, что хотя она и не любитъ, чтобъ у ней въ дому прибавилось еще постороннее лицо, для котораго должно выдавать ложки и различныя вещи сверхъ обыкновеннаго числа и которое вообще должно стѣснять ее въ ея привычкахъ, однако ты получишь пріютъ въ ея домѣ, если будешь почтительна, и она защититъ тебя отъ нападокъ людей, которые взводятъ на тебя сплетни и которымъ въ-сущности, до тебя дѣла нѣтъ. И я сказала ей, что, кажется, ты покуда еще никого не хочешь видѣть, кромѣ меня; но она сказала: "я не стану бранить ее; довольно ихъ найдется-въ семействѣ, которые готовы на это, я только дамъ ей хорошіе совѣты и она должна быть смиренна". Этого я не ожидала отъ Джэнъ; она, бывало, всегда швыряла въ меня все; что я ни дѣлала дурно, будь это тамъ испортившаяся наливка или слишкомъ-горячій пирогъ -- все, все.
-- О, матушка! сказала бѣдная Магги, ужасаясь при мысли, какую борьбу предстояло вынести ея разстроенному уму: -- скажите, что я очень-благодарна. Я приду къ ней, какъ только буду въ-состояніи; но теперь я никого не могу видѣть, исключая доктора Кенна. Я была у него; онъ дастъ мнѣ совѣтъ и поможетъ найти занятія. Скажите тёткѣ Глегъ, что я не могу жить у нея или зависѣть отъ кого-нибудь изъ нихъ; я должна сама выработывать свой хлѣбъ. Но не слыхали ли вы чего-нибудь о Филиппѣ, о Филиппѣ Уокимѣ? Не говорилъ ли вамъ кто-нибудь о немъ?
-- Нѣтъ, моя милая; но я была у Люси и видѣла твоего дядю, и онъ говоритъ, что они прочли ей письмо, и она освѣдомилась о миссъ Гестъ и сдѣлала нѣсколько вопросовъ, и докторъ думаетъ, что ей лучше. Что это за свѣтъ! сколько горя -- о-о!...
Началось оно съ тѣмъ процесомъ, а тамъ и пошло все хуже-и-хуже, и то въ самое то время, когда счастіе, казалось, такъ вотъ и улыбалось. Это была первая жалоба, которую мистрисъ Тёливеръ пророчила въ присутствіи Магги: старая привычка проснулась въ неи вслѣдствіе свиданія съ сестрою Глегъ.
-- Моя бѣдная, бѣдная матушка! разразилась Магги, тронутая до глубины сердце, бросаясь на шею своей матери:-- я всегда огорчала васъ и причиняла вамъ хлопоты. И теперь вы бы могли быть счастливы, еслибъ не я.
-- Э, моя милая! сказала мистрисъ Тёливеръ, прижимаясь къ ея горѣвшей щекѣ:-- я должна примириться съ своими дѣтьми; мнѣ другихъ уже не имѣть; и хотя они мнѣ и причиняютъ горе, я должна и тѣмъ быть довольна. Мнѣ нечего уже болѣе любить послѣ того, что я лишилась своихъ вещей. А ты уже начинала-было поправляться; право, и ума не приложу, какъ это могло случиться.
Прошло еще два-три дня, а Магги все еще ничего не слыхала о Филиппѣ. Опасенія на его счетъ уже начинали ее безпокоить. Она собралась съ силами и рѣшилась узнать о немъ на слѣдующій же разъ у Кенна. Онъ даже не зналъ, былъ ли Филиппъ дома. Старый Уокимъ былъ въ дурномъ настроеніи духа, вслѣдствіе накопившихся непріятностей. За несчастіемъ молодаго Жетсома, къ которому онъ питалъ большое сочувствіе, послѣдовала непріятная катастрофа, разрушившая всѣ надежды его сына, надежды, на которыя онъ, вопреки своимъ чувствамъ, долженъ былъ дать согласіе и о которыхъ онъ имѣлъ неосторожность намекать въ Сент-Оггсѣ -- все это приводило его почти въ ярость, когда кто-нибудь дѣлалъ ему вопросы о его сынѣ. Но Филиппъ не могъ быть боленъ, иначе призвали бы доктора; всего вѣроятнѣе, что его нѣтъ въ городѣ. Это состояніе неизвѣстности не давало Магги покоя: ея воображенію представлялись тѣ душевныя муки, которыя должны были терзать Филиппа. И что онъ могъ думать о ней?
Наконецъ Бобъ принесъ письмо безъ почтовой марки и съ адресомъ, написаннымъ знакомою рукою, которая какъ-то давно вписала ея имя въ одной изъ книжекъ ея Шекспира.
Ея мать сидѣла въ комнатѣ и Магги, съ бьющимся сердцемъ, взбѣжала наверхъ, чтобъ прочесть письмо наединѣ. Губы ея дрожали когда она прочитывала его.
"Магги! я вѣрю вамъ, я знаю, что вы никогда не думали меня обмануть. Вы хотѣли остаться вѣрными и мнѣ и всему свѣту -- я былъ убѣжденъ въ этомъ прежде, чѣмъ имѣлъ на это какое-либо основаніе, кромѣ того, что я самъ знаю о вашей благородной, возвышенной натурѣ. Всю ночь, которая послѣдовала за нашимъ послѣднимъ свиданіемъ, я провелъ въ ужасныхъ душевныхъ мукахъ. То, что я видѣлъ, окончательно убѣдило меня, что вы не были свободны отъ посторонняго вліянія, и это лицо имѣло надъ вами власть, какой я никогда не имѣлъ; но путемъ этихъ догадокъ -- убійственныхъ догадокъ, полныхъ бѣшенства и жгучей ревности -- я убѣдился въ вашей правдивости; я былъ убѣжденъ, что вы останетесь вѣрны мнѣ, что вы отвергнете его, будете бороться съ самой собою ради Люси и меня. Но я не предвидѣлъ исхода, который бы не былъ пагубенъ для васъ, и ужасъ этого сознанія дѣлалъ покорность судьбѣ невозможною. Я предчувствовалъ, что онъ не покинетъ васъ; я думалъ и тогда и еще теперь думаю, что то чувство, которое влекло васъ другъ другу, проистекало только отъ одной стороны вашего характера и принадлежитъ къ тому частному, разрозненному дѣйствію нашей природы, которое причиняетъ половину несчастій, выпадающихъ на долю человѣка. Въ васъ есть такія струны, которыя напрасно бы я сталъ искать въ немъ. Но, можетъ-быть, я и неправъ, быть-можетъ, чувства, которыя я питаю къ вамъ, походятъ на тѣ чувства, которыя художникъ питаетъ къ изображенію, выработанному, взлелѣянному имъ: онъ дрожитъ надъ нимъ, онъ боится ввѣрить его другому, ему не вѣрится, чтобъ и для другаго оно могло имѣть столько же значенія, столько же прелести.
"Я самъ не былъ на столько увѣренъ въ себѣ, чтобъ видѣться съ вами въ то утро. Я кипѣлъ эгоистическою страстью; я былъ потрясенъ тѣмъ, что перенесъ въ-теченіе ночи. Я вамъ уже говорилъ, что я никогда не могъ примириться даже съ мыслью о слабости своихъ силъ, то могъ ли бы я примириться съ мыслью о потерѣ единственнаго существа, которое явилось ко мнѣ съ обѣщаніемъ такого счастія, которое сообщило бы новое блаженное значеніе даже моимъ страданіямъ.
"Но страданія той ночи приготовили меня къ тому, что случилось на слѣдующій день. Я не былъ удивленъ: я былъ увѣренъ, что онъ убѣдилъ васъ пожертвовать всѣмъ для него, и ожидалъ только извѣстій о вашей свадьбѣ. Я судилъ, о вашей и его любви по своей. Но я былъ недравъ, Магги; въ васъ есть какое-то чувство, которое сильнѣе вашей любви къ нему.
"Не буду вамъ разсказывать, что я перенесъ въ этотъ промежутокъ времени. Но даже во время этой агоніи, среди тѣхъ мукъ, которыя любовь должна перенести, чтобъ отрѣшиться отъ всякихъ эгоистическихъ побужденій, одной любви къ вамъ было достаточно, чтобъ удержать меня отъ самоубійства. При всемъ своемъ эгоизмѣ я былъ далекъ отъ мысли явиться мрачною тѣнью, чтобъ пресѣчь ваше блаженство. Я не могъ покинуть свѣта, въ которомъ вы оставались жить, быть можетъ, нуждались во мнѣ: это составляло часть моей клятвы терпѣть и ждать. Магги! это доказываетъ справедливость того, что никакія муки я не считалъ слишкомъ дорогою цѣною для достиженія того блаженства, которое я нашелъ въ любви къ вамъ. Я хочу, чтобъ вы не печалились моей печали. Я привыкъ къ лишеніямъ; я никогда не ожидалъ счастья; а въ знакомствѣ съ вами, въ любви къ вамъ я черпаю силы, которыя примиряютъ меня съ жизнью. Вы были для моего сердца тѣмъ же, что свѣтъ и краски для моихъ глазъ, что звуки для моего уха; вы привели въ ясное сознаніе царствовавшій во мнѣ хаосъ. Я нашелъ новую жизнь въ попеченіи о вашемъ счастіи, и горе предпочтительно предъ своимъ, и это чувство измѣнило мое недовольствіе и ропотъ въ терпѣніе, которое рождаетъ болѣе-спокойныя привязанности, болѣе-нѣжныя страсти. Я полагаю, что только такая совершенная и горячая любовь могла ознакомить меня съ жизнью, которая растетъ и увеличивается, сливаясь съ другими существованіями, ибо прежде я всегда былъ отвлекаемъ отъ нея постояннымъ мучительнымъ самосознаніемъ. Я даже думаю, что этотъ даръ перемѣщенія жизни, который сообщенъ мнѣ любовью къ тебѣ, можетъ сдѣлаться новою силою во мнѣ.
"Итакъ, моя милая! несмотря ни на что, вы были радостью моей жизни. Не упрекайте же себя изъ-за меня. Скоро я долженъ былъ бы укорять себя за то, что навязывалъ вамъ свои чувства и поторопилъ васъ дать слово, которое тяготитъ надъ вами какъ оковы. Вы хотѣли остаться вѣрными вашему слову -- и вы были вѣрны. Я имѣю понятіе о глубинѣ вашей жертвы по тому получасу свиданія, когда я начиналъ мечтать, что, можетъ-быть, вы меня любите. Но нѣтъ, Магги, а не имѣю притязаній ни на что, кромѣ вашихъ воспоминаній обо мнѣ.
"Сначала я не хотѣлъ вамъ писать; я не хотѣлъ самовольно навязываться, броситься къ вашимъ ногамъ и тѣмъ возобновить свою вину -- нѣтъ, я былъ далекъ отъ этой мысли; я даже съ ужасомъ отшатнулся отъ нея. Но вы меня не осудите, вы не припишете мнѣ дурныхъ побужденій. Я знаю, что мы должны еще долгое время оставаться въ разлукѣ: злые языки принудятъ насъ къ этому, если не что иное. Но я не уѣду отсюда; я всегда буду душою съ вами, гдѣ бы я ни былъ. И помните всегда, что я весь принадлежу вамъ безъ эгоистическихъ желаній, но съ преданностью, которая не допускаетъ этихъ желаній.
"Да благословитъ васъ Богъ, любящее, возвышенное созданіе! Если и всѣ васъ дурно поняли, то не забывайте, что существуетъ человѣкъ, который ни на минуту не усомнился и который постигъ васъ десять лѣтъ назадъ.
"Не вѣрьте никому, что я боленъ, потому-что не выхожу изъ дома. У меня только нервная головная боль, не сильнѣе чѣмъ бывало преждѣ. Нестерпимый жаръ заставляетъ меня сидѣть дома днемъ. Я довольно-силенъ, чтобъ повиноваться малѣйшему слову, которое скажетъ мнѣ, что я могу быть вамъ полезенъ словомъ или дѣломъ.
Вашъ по гробъ, Филиппъ Уокимъ".
Магги стала на колѣни у постели, прижимая къ сердцу письмо; чувства, накопившіяся въ ней, изливались повременамъ въ сдержанномъ, глухомъ воплѣ, выражавшемся постоянно одними и тѣми же словами:
"О, Боже! есть ли въ любви такое блаженство, которое могло бы заставить меня забыть ихъ страданія?"