А этой первой минутой покорности и самоотреченія послѣдовала сильная борьба въ душѣ мельника, какъ только возвращеніе тѣлесныхъ силъ дало ему возможность глубже вникнуть во всѣ послѣдствія его обѣщанія. Бывали минуты, когда бѣдному Тулливеру казалось, что исполненіе даннаго имъ слова выше силъ человѣческихъ. Но, кромѣ сознанія своей неправоты передъ женою, онъ долженъ былъ признать еще много доводовъ въ пользу ея желанія. Мѣсто для него найти было трудно, здѣсь же ему предстояло только надзирать и очень мало работать самому. Создавать себѣ новую спеціальность было для него поздно. Сверхъ того, предложенное жалованье давало возможность, при бережливости, сдѣлать доплату кредиторамъ и, главное, не нуждаться въ помощи родныхъ жены.
Впрочемъ, самымъ сильнымъ мотивомъ, побуждавшимъ его покориться, была любовь къ старой усадьбѣ, по которой онъ бѣгалъ еще мальчикомъ, какъ послѣ него, бѣгалъ Томъ. Тулливеры жили въ ней поколѣніе за поколѣніемъ, и теперешній хозяинъ, еще ребенкомъ, сидя на скамеечкѣ у ногъ отца, слушалъ его разсказы о старой мельницѣ, которую такъ разрушило большимъ разливомъ, что дѣдъ совсѣмъ сломалъ ее и построилъ новую. Теперь, получивъ возможность ходить и вновь видѣть все, давно ему знакомое, больной чувствовалъ, что не въ состояніи оторваться отъ этого мѣста, гдѣ онъ родился и выросъ. Этотъ старый домъ составлялъ часть его жизни, часть его самого. Онъ чувствовалъ это тѣмъ сильнѣе, что все давно прошедшее какъ-бы ожило теперь вновь въ его памяти.
-- Да, Лука, -- сказалъ онъ, стоя однажды у садовой калитки,-- я помню день, когда отецъ сажалъ эти яблони. Вотъ любилъ сажать человѣкъ! А я стою, бывало, и смотрю, что онъ дѣлаетъ.
Онъ обернулся лицомъ въ противоположную сторону и продолжалъ:
-- Да и старая мельница, пожалуй, безъ меня молотъ не захочетъ! Помню, когда отецъ началъ дѣлать солодъ, точно это было вчера. Въ тотъ день, когда докроили солодовню, у насъ былъ праздникъ и угощеніе съ пуддингомъ. Я и. говорю матери... Красивая у меня была мать, черноглазая: дѣвчурка моя будетъ на нее какъ двѣ капли воды похожа. Любила она насъ бѣда какъ! А я тогда еще пѣшкомъ подъ столъ ходилъ. Вотъ я и скажи ей: "Мама, что, у насъ теперь каждый день будетъ пуддингъ, потому что солодовня?" Она вспоминала это до самой своей смерти. Но вотъ прошло тому ужъ сорокъ лѣтъ, а я каждый день бываю на солодовнѣ, во всякую погоду, изъ года въ годъ. Я просто съума сойду въ другомъ мѣстѣ! Всячески будетъ тяжело, я знаю, но лучше мучиться тамъ, гдѣ привыкъ жить.
-- Да, баринъ, -- сказалъ Лука, -- конечно, вамъ лучше всего остаться здѣсь. Я самъ не люблю новыхъ мѣстъ: все не по моему, и работа, да и харчи, пожалуй... Плохое дѣло мѣнять мѣста!
-- Но, я думаю, теперь отпустятъ Бена и дадутъ тебѣ въ подручные мальчишку; а мнѣ придется помогать на мельницѣ. Тебѣ и здѣсь хуже будетъ.
-- Ничего, баринъ, -- отвѣтилъ Лука; -- тужить не стану. Двадцать лѣтъ я здѣсь прожилъ, а ихъ изъ жизни не выкинешь. Терпѣть не могу новыхъ людей и новыхъ харчей!
Дальнѣйшая прогулка происходила молча, потому что Лука истощилъ весь свой запасъ мыслей, а Тулливеръ отъ воспоминаній дѣтства перешелъ къ печальнымъ размышленіямъ о будущемъ. Магги замѣтила, что въ этотъ вечеръ онъ былъ необыкновенно разсѣянъ за чаемъ, послѣ котораго долго просидѣлъ въ креслѣ, наклонившись впередъ и глядя въ полъ, причемъ время отъ времени покачивалъ головой. Затѣмъ, онъ пристально поглядѣлъ на жену, сидѣвшую тутъ же съ вязаніемъ, а потомъ на Магги, которая наклонившись надъ швейной работой, хорошо видѣла тревогу отца. Вдругъ онъ взялъ каминные щипцы и съ силой ударилъ по крупному куску угля.
-- Господи Боже! Что это ты дѣлаешь?-- сказала жена съ испугомъ.-- Зачѣмъ ты разбиваешь уголья: они отъ этого скорѣе горятъ, а у насъ ихъ и безъ того мало.
-- Тебѣ, вѣрно, нездоровится сегодня, папа!-- сказала Магги.-- Что съ тобой?
-- Отчего Тома нѣтъ до сихъ поръ?-- нетерпѣливо спросилъ Тулливеръ.
-- Въ самомъ дѣлѣ! Развѣ уже время? Пойду готовить ему ужинъ,-- сказала г-жа Тулливеръ, положила вязанье и вышла изъ комнаты.
-- Уже почти половина девятаго, -- сказалъ Тулливеръ.-- Онъ скоро будетъ здѣсь. Поди принеси большую Библію и открой ее на той страницѣ, гдѣ у меня записано. Да захвати чернила и перо.
Магги съ удивленіемъ повиновалась; но отецъ больше ничего не говорилъ, а только продолжалъ прислушиваться, стараясь различить звукъ шаговъ Тома, и видимо сердясь на вѣтеръ, мѣшавшій ему своимъ завываніемъ.
-- Ну вотъ и онъ!-- сказалъ Тулливеръ взволнованнымъ тономъ, когда раздался стукъ въ дверь.
Магги пошла отворить, но изъ кухни торопливо выбѣжала мать со словами:
-- Не нужно: я отворю сама.
Г-жа Тулливеръ начинала слегка бояться сына, но присвоила себѣ исключительное право оказывать ему всякія услуги.
-- Твой ужинъ готовъ, мой мальчикъ! Онъ въ кухнѣ -- сказала она, когда Томъ снялъ шляпу и пальто.-- Можешь кушать, я не стану мѣшать тебѣ разговорами.
-- Кажется, папа спрашивалъ Тома,-- сказала Магги.-- Пусть онъ войдетъ сначала въ гостиную.
Томъ вошелъ съ тѣмъ печальнымъ видомъ, какой обыкновенно имѣлъ по вечерамъ; но, какъ скоро глаза его упали на открытую Библію и чернильницу, онъ взглянулъ на отца съ изумленіемъ и тревогою; а тотъ сказалъ ему:
-- Иди же, иди! Ты опоздалъ. Мнѣ тебя нужно.
-- Что случилось, папа?-- спросилъ Томъ.
-- Садитесь. Всѣ садитесь,-- повелительно сказалъ Тулливеръ.-- А ты, Томъ, садись сюда: ты напишешь кое-что здѣсь, въ Библіи,
Всѣ трое сѣли, не спуская съ него глазъ. Онъ началъ медленно, глядя на жену:
-- Я рѣшился, Бесси, и сдержу слово. Насъ похоронятъ въ одной могилѣ, и намъ нечего сердиться другъ на друга. Я останусь тутъ въ усадьбѣ, на службѣ у Уэкема, и буду служить ему честно: всѣ Тулливеры были честные люди; помни это, Томъ.-- Тутъ голосъ его окрѣпъ:-- Меня упрекали въ томъ, что я не выплатилъ долговъ; но вина тутъ не моя: слишкомъ много подлецовъ на свѣтѣ. Они меня одолѣли, и приходится уступить. Я надѣну на себя хомутъ, потому что ты имѣешь право сказать, что я принесъ тебѣ горе, Бесси,-- и буду служить ему честно, какъ и не подлецу, потому что самъ я честенъ, хотя мнѣ уже не придется поднять головы: я -- точно подрубленное дерево!
Онъ помолчалъ, глядя въ землю, потомъ вдругъ поднялъ голову и сказалъ, возвысивъ голосъ:
-- Но я не прощу ему! Знаю, говорятъ: онъ не желалъ мнѣ зла. Такое оправданіе дьяволъ всегда подсказываетъ подлецамъ. Онъ всему виной. Говорятъ, мнѣ не слѣдовало судиться. Но почему же въ судахъ не добьешься правды? Ему то горя мало: онъ изъ тѣхъ господчиковъ, что богатѣютъ, ведя дѣла бѣддыхъ людей; а когда сдѣлаютъ ихъ совсѣмъ нищими, тогда подаютъ имъ милостыню! Я не прощу ему! Я желаю, чтобы онъ былъ наказанъ и опозоренъ такъ, чтобы родной сынъ отвернулся отъ него. Желаю, чтобы онъ сдѣлалъ такое, за что попадаютъ на каторгу! Но этого не будетъ: онъ слиткомъ крупный мерзавецъ, чтобы попасться въ лапы закона. И помни, Томъ, ты тоже не прощай его, если хочешь, чтобы я считалъ тебя за сына. Можетъ быть придетъ время, когда тебѣ удастся отплатить ему... а мнѣ ужъ не придется... моя пѣсенка спѣта... Ну, запиши же это, запиши въ Библію.
-- О, папа! Что?-- сказала Магги, опускаясь около него на колѣни, блѣдная и дрожащая.-- Грѣшно проклинать и желать зла.
-- Нѣтъ, не грѣшно, говорятъ тебѣ!-- гнѣвно возразилъ отецъ.-- Грѣшно, чтобы торжествовали мерзавцы; это работа дьявола. Дѣлай, что приказываю, Томъ, пиши!
-- Что писать, папа?-- спросилъ Томъ съ мрачной покорностью.
-- Напиши, что я, твой отецъ, Эдвардъ Тулливеръ, поступилъ на службу къ Джону Уэкему, который разорилъ его, потому что я обѣщалъ женѣ моей вознаградить ее сколько возможно за причиненное горе, и еще потому, что хочу умереть тамъ, гдѣ родился и гдѣ родился мой отецъ. Напиши это какъ слѣдуетъ,-- ты самъ знаешь какъ -- и потомъ напиши, что я все-таки не прощаю Уэкему, и, хотя буду служить ему честно, однако, желаю ему зла.
Пока перо Тома двигалось по бумагѣ, мертвое молчаніе царило въ комнатѣ. Г-жа Тулливеръ смотрѣла на мужа со страхомъ, а Магги дрожала, какъ листъ.
-- Теперь прочти мнѣ, что написалъ,-- сказалъ Тулливеръ сыну. Томъ медленно прочелъ вслухъ.
-- Теперь напиши, что ты не забудешь, какъ Уэкемъ обидѣлъ твоего отца и когда-нибудь отомстишь ему и его семьѣ. И подпиши свое имя, Томасъ Тулливеръ.
-- Д)й, нѣтъ! Папа! милый папа!-- воскликнула Магги, почти задыхаясь отъ ужаса.-- Не заставляй Тома писать это!
-- Молчи, Магги!-- сказалъ Томъ.-- Я непремѣнно напишу.