Граф дю Люк, поручив заботам мэтра Грипнара довольно тяжело раненного Мишеля, ушел с капитаном, Дубль-Эпе и Клер-де-Люнем. Оливье был в затруднительном положении. Люди решившиеся на такое дерзкое дело среди белого дня, на одной из самых многолюдных улиц и прятавшиеся за Диану де Сент-Ирем, должны были иметь большую силу и вполне быть уверенными в безнаказанности.
Дю Люк понимал, что преследовавшие его неприятели повторят попытку, но будут действовать уже осторожнее и заручатся большими шансами на успех.
Капитан Ватан вполне разделял его мнение, а Клер-де-Люнь и Дубль-Эпе, чувствуя, что земля уходит у них из-под ног, только и ждали, как бы стать поскорей в ряды армии де Рогана, где их уже никто не отыщет.
Решили следующее: на рассвете солдаты Ватана и Тунеядцы Клер-де-Люня должны были выехать из города не больше как человека по три через разные заставы и соединиться в маленьком городке Гискаре.
-- Там никто и вниманья на нас не обратит, -- сказал капитан, предложивший его, -- а оттуда мы отправимся окончательно в Компьен, где расходятся дороги по всему королевству.
Граф дю Люк прибавил только, чтоб мадмуазель де Сент-Ирем непременно освободили до их отъезда из Парижа.
-- Теперь, -- продолжал капитан, -- мы знаем каждый свое место, и нам остается только отправиться по назначению. Вы, граф, перейдя мост, остановитесь у Бронзового Коня и три раза снимите шляпу; около вас сейчас же соберется пятьдесят человек, которые скажут вам пароль. Я за них отвечаю, как за себя самого... В четыре часа утра, -- прошептал он на ухо Оливье, -- я жду вас с лошадьми у Монмартрских ворот. Они разошлись.
-- Да! -- проговорил про себя капитан. -- Я знаю, где найти своих молодцов; они не тронутся с места, пока не увидят меня; но мне надо кое-что еще разузнать.
Он отправился к реке; там у плота стояла лодочка. Капитан прыгнул в нее, лег на спину и оттолкнулся от берега.
-- Жаль, что нельзя заснуть, -- посетовал он, -- а хорошо бы.
Новый мост представлял в это время преоригинальную картину.
Ночь была тихая, безоблачная, по берегам ни души; окутавший их сумрак только кое-где расступался, давая место беловатым, светлым полосам от луны и звезд.
На самом же мосту кипела жизнь. От зажженных факелов на небе стояло целое зарево; со всех сторон слышались крики, смех, бестолковая, шумная музыка у всех фокусников, стук алебард, которым дозорные отгоняли народ с середины моста; в довершение этого гвалта гудели колокола Нотр-Дама и других церквей города.
Скоро должна была начаться процессия. Невдалеке от капитана послышался легкий шум.
-- Это, похоже, наши, -- подумал он и стал прислушиваться.
Действительно, из-за Бронзового Коня по скользким ступеням, которые шли к площадке Нового моста, спускались какие-то люди в надвинутых на глаза шляпах, закутанные в плащи. На площадке они столпились и молча раскланялись друг с другом. Разглядеть их капитан не мог, но ясно слышал, что они говорили.
-- Ну, что? -- спросил один.
-- Все идет хорошо, -- отвечал другой. -- Все приказания точно выполнены; могут когда угодно начать праздник.
-- А дело с дю Люком?
-- Не удалось. Бедняги, пришедшие с мадмуазель де Сент-Ирем, все перебиты.
-- А сколько же их было?
-- Человек пятьдесят, кажется.
-- Молодцы! Но куда девалась мадмуазель де Сент-Ирем? Не убили ее, надеюсь?
-- Нет! Ее увезли.
-- Ну, это ничего! Мадмуазель де Сент-Ирем слишком хороша, чтоб не привыкнуть к таким случайностям.
-- Шевалье, вы забываете, кому и о ком так говорите.
-- Я думаю, граф, что теперь неудобно называть друг друга по имени и титулу.
-- Благодарю за напоминание, но мы возобновим этот разговор в более удобном месте.
-- Хорошо, окажу вам эту честь.
-- Милостивый государь.
-- Господа, господа! Что за споры о пустяках в такое время! Именем короля, прошу вас замолчать!
Спорившие поклонились и замолчали.
-- Ну, времени терять нечего, -- сказал тот, который их унял, -- процессия выходит теперь из Сен-Жермен-Л'Осерруа; меньше чем через двадцать минут она будет на мосту. Не лучше ли было бы нам последить за нашими партизанами?
-- Они все на местах и ждут только сигнала.
-- Хорошо, я подам его, когда будет нужно.
-- А скажите кстати... что, надо всех убивать... и детей, и стариков, и женщин?
-- Помните, -- был строгий ответ, -- что в бунтах больше всего мешают женщины, старики и дети; они бросаются на колени, просят, плачут и заставляют иногда щадить мятежников. Но в приказах его величества, заботящегося о благе государства, сказано, чтоб не щадить никого; следовательно, всякая пощада будет нарушением королевской власти. Убивайте всех! Король не может ошибаться. Щадя бунтовщиков, вы делаетесь их сообщниками.
-- Я буду повиноваться, отец мой!
-- Без названий! Пора! Остается всего несколько минут.
-- Позвольте, если не ошибаюсь, здесь нас слушает кто-то посторонний.
-- О! Посмотрим.
Сказавший это взял из-за пояса пистолет и прицелился в лодку, на дне которой лежал капитан.
-- Эй, приятель или кто бы вы ни были! -- крикнул он. -- Причаливайте, если не хотите, чтобы я в вас выстрелил!
Капитан вскочил на ноги.
-- Что вам угодно? -- очень любезно спросил он.
-- Нам угодно, чтоб вы скорей причаливали.
-- С удовольствием; очень рад быть в таком приятном обществе.
Капитан одним прыжком очутился между дворянами и развязно поклонился.
-- Что вы делали в этой лодке?
-- Катался.
-- Как?.. Лежа на спине?
-- Я мысленно летал в облаках. Я философ-эклектик.
-- И шутите вместе с тем?
-- Как все люди, испытавшие жизнь и торопящиеся смеяться над ней, чтоб не плакать.
-- Но кто же вы такой? Как ваша фамилия?
-- По какому праву вы меня об этом спрашиваете? Ведь вы сами надели маску, чтоб не быть узнанным? Вы очень нелогичны!
-- Не о логике речь, -- сердито вскричал замаскированный, -- а о виселице!
-- А! Это прескверный род смерти; я бы на вашем месте не выбрал его.
Все расхохотались.
-- Я не о себе, а о вас говорю.
-- Ах, обо мне! Это другое дело. Извините, милостивый государь, я вашего желания не могу исполнить и не скажу вам своего имени.
-- Так вас повесят!
-- О! Скоро же вы выводите свои заключения; да с какой же стати вы относитесь ко мне, как к разбойнику? Совершенно не зная меня, вы без обиняков хотите меня повесить и еще в претензии за то, что мне это не нравится.
-- Ошибаетесь, капитан, мы хорошо вас знаем, -- произнес, подходя, другой замаскированный.
-- А! В таком случае вы должны знать, что меня запугать угрозами трудно.
-- Любезный капитан, вы прежде всего человек умный и лучше, чем кто-нибудь, понимаете, что в иных обстоятельствах надо уступать силе. Времени нам терять некогда; скажите откровенно: за кого вы? За короля или за реформу?
-- Положа руку на сердце, должен вам по совести сказать, что мне на это очень трудно ответить.
-- Как так?
-- Виноват, прежде позвольте спросить, который час?
-- Половина девятого сейчас пробило.
-- Ну, так я пропал! -- воскликнул капитан, топнув ногой. -- Видите ли, я авантюрист, человек без предрассудков и без всякой предвзятой цели. Между нами, мне очень мало дела и до короля, и до реформы; я вижу во всем этом только хорошее жалованье. Я заключил с реформатами договор, по которому обязуюсь прослужить им известный срок, и сегодня как раз конец этому сроку.
-- Так...
-- Нет, позвольте... Он кончается ровно в полночь; а до тех пор я не имею права изменять реформатам и не изменю:
-- В таком случае угроза моего товарища будет сейчас же исполнена...
-- А! Да вам разве непременно хочется меня повесить?
-- Для нас главное -- лишить вас возможности нас выдать.
-- Ба! Так неужели же вы думаете, что я так прямо и позволю вам это? Черт возьми, я тоже дорожу своей шкурой! Вынимайте шпаги, господа! Предупреждаю, у меня четыре заряда в пистолете, нож и рапира... Ну, рассчитаемся!
Спустившись на последнюю ступеньку, чтоб на него не могли напасть с тыла, он в одну руку взял пистолет, а в другую рапиру.
В эту минуту берега ярко осветились, и раздалось громкое церковное пение.
-- Ого! Это что? Крестный ход так поздно вечером! Господи, как жаль, что я не могу участвовать в процессии!
Через перила наклонились несколько человек с факелами.
-- Капитан! -- закричал один из них. -- Что же вы там делаете? Мы ждем вас.
-- А! Это ты, Клер-де-Люнь? Я бы давно пришел, да вот эти господа не позволяют. Хотят непременно меня повесить.
-- Вот что! -- распорядился Клер-де-Люнь. -- Эй вы, прицельтесь в них и при малейшем движении убейте, как собак, а мы, братцы, к капитану!
Через перила мигом перекинули несколько веревок, вероятно, заранее приготовленных; человек десять Тунеядцев и Клер-де-Люнь впереди всех быстро соскочили на площадку.
-- Ну, мне еще, кажется, не суждено быть повешенным! -- вскричал Ватан.
-- Господа, господа! -- старался утихомирить товарищей один из дворян, становясь перед ними. -- Не будем затевать ссоры с этими плутами. Уйдите, нам этого человека всегда легко найти.
-- Тем более, прекрасные ночные птицы, что я и сам вас буду отыскивать, -- отвечал капитан, -- и скорей найду, чем вы думаете. Ступайте, я дарю вам жизнь! -- величественно прибавил он.
-- Негодяй! -- крикнул один из замаскированных и бросился было вперед, но Клер-де-Люнь пригрозил, что убьет его, как собаку, если только он шевельнется.
Дворяне, видя, что приходится уступать силе, бросились в лодку, в которой приплыл капитан, и, поравнявшись с плотом, бегом бросились на берег, где рассеялись в разные стороны.
Тунеядцы между тем вернулись на мост и заняли каждый назначенное место. Капитан, покручивая усы, стал пробираться к театру Шута; и какой-то другой человек протискивался туда же. Ватан узнал Жака де Сент-Ирема и встал за ним.
В эту минуту шум и крик смолкли: на мост вошла процессия. Она была очень длинна; хвост ее еще не выходил из церкви Сен-Жермен-Л'Осерруа. Впереди ехал отряд стрелков, играя на трубах, затем следовали кающиеся, по двадцать пять человек в ряд, со свечами. Священники несли образа и хоругви; множество монахов всех нищих орденов тоже шли с образами и свечами, и вся эта масса нестройно пела псалмы.
Картина была оригинальная, поразительная. Процессия дошла почти до Бронзового Коня, как вдруг граф де Сент-Ирем, быстро надвинув шляпу, презрительно закричал:
-- К черту папистов! Да здравствует Религия!
-- Хе-хе! -- насмешливо заметил капитан. -- Это что за нечестивец?
-- Долой мессу и римские комедии! -- продолжал граф.
-- Долой мессу! -- прокричали человек двадцать в толпе и стали пробираться к графу.
-- Да здравствует месса! -- громовым голосом провозгласил капитан. -- Да здравствует король! Долой еретиков!
Его возгласы повторила громадная толпа, занимавшая почти всю площадь Дофина.
Живо завязалась драка, к которой присоединились и буржуа, и полицейские, и tire -- laine.
Процессия была остановлена, разбита; конвоировавшие ее солдаты, из которых многих выбили из седла, не зная, кого слушать, разбежались в разные стороны, так же как и участвовавшие в процессии; народ преследовал их криками, свистом, забрасывал комьями грязи.
Католики, затеявшие новую Варфоломеевскую ночь, сами попались; реформаты с насмешливыми криками "Да здравствует месса!" резали, били их и бросали в реку.
Какой-то человек без плаща и шляпы, со шпагой в руке бежал к площадке моста, ожесточенно отбиваясь от преследовавших его, и быстро спустился по ступенькам.
Но преследователи спустились туда по веревкам.
-- В воду нечестивца! -- вопили они.
-- Стойте! -- крикнул капитан. -- Этот человек принадлежит мне!.. Граф де Сент-Ирем, -- прибавил он, обращаясь к беглецу, остановившемуся, опираясь на шпагу, -- полчаса тому назад вы хотели повесить меня здесь, но вам это не удалось; а теперь, клянусь, я вас непременно повешу! Не беспокойтесь, сначала я проткну вас рапирой.
-- Нетрудно убить человека, когда вас пятьдесят против одного, -- презрительно отвечал граф.
-- Ошибаетесь, граф, я не убиваю, я дерусь!.. Эй вы, прочь! Если я буду убит, не задерживайте графа.
Тунеядцы недовольно заворчали.
-- Я требую этого! -- сказал капитан.
-- А я все-таки приготовлю веревку, -- хмуро заметил Клер-де-Люнь.
-- Как знаешь, братец, это тебе не повредит, -- усмехнулся капитан.
Они начали драться с ожесточением. Тунеядцы тревожно следили за дуэлью, которая могла кончиться смертью обоих противников.
Вдруг граф де Сент-Ирем, сделав шаг вперед, выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил; пуля пролетела мимо капитана и наповал убила стоявшего позади него Тунеядца.
-- Ах, мошенник! -- воскликнул капитан и, бросившись на графа, проткнул его рапирой и перерезал ему горло ножом. -- Повесьте эту собаку! -- приказал он.
Приказание было в ту же минуту исполнено.
-- Идемте наверх, ребята, -- позвал своих товарищей капитан, -- посмотрим, что там нужно сделать.
Наверху по-прежнему продолжалась свалка, и трупы градом сыпались в реку.
Клер-де-Люнь и Тунеядцы с радостью примкнули к дравшимся. Капитана сильно утешала мысль, что он убил Жака де Сент-Ирема, ему жаль было только, что он не мог вслед за братом отправить и сестру, но давал себе слово сделать это при первом удобном случае. Читатель знает, что капитан всегда держал свое слово.