При звуке голоса, громко назвавшего его по имени, панический страх овладел Майором. Нещадно шпоря коня, он мчался, как вихрь, с единственной мыслью -- бежать, бежать, как можно дальше.
Мало-помалу волнение его улеглось и, остановив взмыленную лошадь, он тяжело перевел дух.
-- Дурак! -- сказал он сам себе. -- Вместо того, чтобы узнать, что мне нужно, я возбудил подозрение в моих врагах! Теперь они знают, что я здесь.
Бешенство его утихло, уступая место размышлениям. Результатом их было то, что он повернул лошадь назад и направился к Парижу. Он ехал тихой рысью, покуривая сигару и глубоко раздумывая о своих делах.
Около одиннадцати часов он въехал в пустынный и; узкий переулок и остановился у высокой каменной стены. Не слезая с лошади, он постучал хлыстом в дверь, потом, соскочив на землю, привязал измученное животное к железному кольцу и подошел к другой, находившейся рядом двери.
Вынув из кармана крошечный ключик, он повернул его в замке и вошел, с шумом захлопнув дверь за собой. Покуда он ощупью шел по длинному и совершенно темному коридору, на противоположном конце показался человек с фонарем в руке.
-- Откройте! -- крикнул ему Майор, останавливаясь перед массивной железной решеткой, перерезывавшей коридор во всю его ширину.
Человек с фонарем придавил пружину и решетка опустилась под пол.
Майор прошел и последовал за человеком с фонарем.
Они вошли в кабинет, отчасти нам уже знакомый, ибо это был тот самый, в котором господин Ромье принимал Лупера.
-- Здравствуйте, Оианди! -- сказал Майор, разваливаясь на диване. -- Что это вы такой нарядный? Не собираетесь ли куда-нибудь?
-- Не собираюсь, а только что вернулся! -- с сердитым видом отвечал Оианди.
-- Так рано? Где же вы были?
-- В Елисейских полях, чтобы отдать негодяю, которого я надеялся более не видать, четыреста тысяч франков!
-- Ого! Так много!
-- Кроме того, я ему вечером передал сто тысяч...
-- Должно быть вы очень богаты, друг Оианди.
-- Полно зубоскалить... Ведь вы настаивали на моем свидании с Лупером, а с ним дешево не разделаешься.
-- Ничего! Лишь бы все удалось, как следует.
-- То-то и дело, что благодаря вам мы, наверное, опять провалимся. Вы хорошо знаете этого Лупера?
-- Я знаю его за очень умного, расторопного и, главное, влиятельного бандита. Подчиненные его обожают и готовы идти за ним в огонь и в воду. Мне приходилось видеться с ним три или четыре раза, и он думает, что я бежавший с каторги.
-- Уверены ли вы в том, что он вас не знает ближе?
-- Каким образом?
-- А таким, что меня, например, он отлично знает! Нужно вам сказать, что мне передали, что он принадлежит к отличной фамилии и что настоящее имя его Монреаль. Вчера вечером, рассердившись на него, я хотел показать ему свою проницательность и крикнул: "Прощайте господин де Монреаль!" А он мне в ответ: "До завтра, Фелиц Оианди!"...
-- Гм-м!.. Вы были неосторожны!
-- Разумеется. Я старался исправить ошибку. Тотчас же я послал вслед за ним одного из наших, но мерзавец не только не убил его, но даже выдал меня...
-- По крайней мере, сегодня утром Лупер смеялся над моей неудачной попыткой убить его. Я клялся, что ничего не замышлял, но он не поверил.
-- Карай!.. Дело дрянь... Знаете ли, что не далее как часа два тому назад, какой-то незнакомец также назвал меня по имени?
-- Черт побери!.. -- с ужасом воскликнул Оианди. -- Значит, мы узнаны!.. Бежим, Майор!.. Ничего другого не остается нам делать.
-- Ну, ну!.. Куриное сердце! А денежки наши? Пропадать им, что ли?
-- Лучше потерять деньги, чем жизнь! Не обвиняйте меня в трусости, я просто осторожен. Вы забываете, что мы не в свободных саваннах, а в Париже, в центре, где господствует законность, где полиция превосходно организована, и где малейшая шалость преследуется как преступление...
-- Та, та, та! -- остановил его Майор. -- Не очень-то восхищайтесь этой чудесной полицией. Многих она ловит, а еще больше пропускает мимо! Мы с вами, кажется, пример налицо. Попадаются одни дураки! Рассуждайте хладнокровнее: что нам угрожает? Мы были узнаны, положим. Но кем? Знавшими нас до отъезда в Америку? Невозможно! Наши тогдашние деяния не могут быть известны; к тому же те, которые меня тогда знали, думают, что я давно умер. Кто же может нам угрожать? Если бы сюда случайно попал кто-либо из близко знавших нас в Америке, то это могут быть только люди, имеющие те же причины, как и мы, скрываться от полиции. А бумаги наши все в порядке... Нам будут, может быть, угрожать шантажом, ну да с этим легко справиться.
-- Вы забыли Юлиана Иригоейна и Бернардо Зумето.
-- Нет не забыл; и знаю, что борьба с ними будет ужасна. Но опять-таки, я уверен, зная характер их, что они не обратятся к полиции.
-- Может быть, ошибаетесь.
-- Наверное, нет. Им это даже в голову не придет.
-- Дураки же они!
-- У нас с ними борьба не на жизнь, а на смерть... Одни подлецы поручают полиции мстить за себя. Одним словом, объявляю вам, что я ни за что не покину Париж. Что касается вас, вы свободны отказаться и от прелестной Денизы, и от так давно ожидаемого мщения. Впрочем, вряд ли ваша осторожность позволит вам мстить кому бы то ни было.
Оианди устремил на него бешеный взгляд.
-- Хорошо, -- сказала он глухим голосом. -- Я останусь! Но помните, что я вас предупредил. Я вам говорю: мы погибнем!
-- Будь, что будет! -- мрачно отвечал Майор. -- Нужно действовать быстро и решительно. У вас все готово?
-- Готово-то, готово. Мина подведена, остается только взорвать ее. Уже шесть месяцев у Иригойенов и Валенфлеров ничего не делается, чего бы шпионы наши не знали.
-- Все козыри в наших руках! Победа будет наша!
-- Увидим! -- недоверчиво сказал Оианди.
-- Вот упрямец, черт возьми!
-- Это не упрямство, Майор, а...
Оианди побледнел. Волнение судорожно сжало ему горло.
-- Вы что-то скрываете от меня, -- с участием сказал ему Майор. -- Оианди, мы с вами более чем сообщники -- мы друзья, отчего вы скрытничаете со мной?
-- Вы будете смеяться над моим суеверием.
-- Вот оно что!.. Смеяться я не буду, потому что мы с вами баски, следовательно, воспитаны на вере в чудесное. Только не надо нервничать, как молодая кокеточка. Говорите, в чем дело... А чтоб придать вам бодрости, я первый расскажу вам случай, бывший со мной в молодости. Знаете ли причину моей бесшабашной храбрости?.. Вера в предсказание одной старой цыганки.
-- Возможно ли?
-- Клянусь! Мне было всего восемнадцать лет. Возвращаясь однажды из военной школы, я встретил цыганку и бросил ей двадцать су. Старая ведьма схватила мою руку, поцеловала и значительно покачала головой. Я велел ей объясниться, и после долгого молчания она сказала: кровь на твоих руках... берегись тех, которых ты убьешь. Напрасно просил я ее сказать еще что-нибудь, она убежала, повторяя: берегись мертвых! Много лет спустя, припомнил я эти слова и, признаюсь, до настоящего времени они поддерживали меня. Если я должен бояться только мертвых, что же мне могут сделать живые?.. Но теперь ваша очередь, рассказывайте!
Оианди начал тихим голосом:
-- Месяц тому назад я был на большом обеде у моего банкира. За десертом речь зашла о новой гадалке, которая, как уверяли, творила просто чудеса. Не понимаю сам, отчего любопытство мое было так задето, но я спросил ее адрес и на другой же день отправился к ней.
-- Браво, Оианди!
-- Она жила в старом доме предместья Сен-Жак и, признаться, я не без трепета остановился у двери, на дощечке которой было написано: "Госпожа Шерами". Мне отворила дверь девочка лет двенадцати и ввела в довольно хорошо меблированную гостиную. На шестах перед окнами дремали огромный ворон и сова. Наконец, вошла и гадалка. Это была красивая женщина лет сорока; бледное лицо ее, огненные глаза, исчерна-синие волосы были прелестны. Усевшись перед старинным дубовым столом, на котором лежали карты и завязанные мешочки, она сделала мне знак приблизиться. "Что вы хотите знать? -- спросила она гармоничным голосом. -- Прошедшее, настоящее или будущее?" "Будущее!" -- ответил я. "В таком случае вы будете иметь большую игру. Положите двадцать франков в эту вазу". -- Я повиновался. Тем временем она разложила карты. Вдруг, быстрым жестом она смешала их, говоря: "Возьмите назад ваши деньги: они покрыты кровью! Я все вам скажу, но ничего не хочу брать от вас". Я сделал невольное движение. "О! -- надменно продолжала она. -- У меня есть защитники!" Она позвонила, и тотчас два человека в масках вошли и встали у дверей.
-- Ай да баба! -- воскликнул Майор.
-- Сивилла продолжала: "Эти люди понимают только по-французски... на каком языке желаете вы, чтобы я с вами объяснялась?" "На языке басков!" -- отвечал я. Она опять разложила карты и высыпала на них хлебные зерна, лежавшие в мешочках. "Шем-Един!" -- повелительно произнесла она. Ворон открыл глаза, захлопал крыльями и прилетел на стол. "Ида!" -- сказала она ему по-баскски. Ворон быстро начал клевать зерна, но не наудачу, а как бы выбирая известные карты. Наконец, он три раза крикнул и улетел обратно на шест. "Саверис!" -- позвала Сивилла. Сова мигом очутилась на ее плече... Клюв поганой птицы щелкал и издавал странный звук. Между тем лицо Сивиллы побледнело и на нем выступил пот. Когда сова улетела, она осталась погруженная в мрачное молчание. "Кровь, кровь и кровь там далеко, за океаном! -- проговорила она, наконец, хриплым голосом. -- Вернулся сюда, чтобы мстить... Боится, колеблется, но злой гений заставит. Те, которые наполовину вас растерзали, окончат свое дело. Берегитесь Сан-Бернардо". Я с ужасом спросил: "Когда это должно случиться?" Она отвечала: "Через три месяца после убийства в карете".
-- Черт знает, что такое! -- вскрикнул Майор. -- А дальше?
-- Слушайте. Она продолжала: "Через двадцать девять дней, в то время, когда вы будете рассказывать злому гению подробности нашего свидания, небо пошлет вам последнее предостережение: двенадцать часов не успеют пробить на церковных часах, как зеркало, висящее над диваном в вашем кабинете, вдребезги разобьется. А теперь, -- кончила она, повелительно указывая мне на дверь, -- идите! Мне не о чем более с вами говорить". -- Я ушел сам не свой.
-- Ну что вы скажете, Майор?
-- Скажу, что вы напали на бой-бабу, вот и все. Женщина эта, несомненно, ловкая штука, наверное, из наших мест. Иначе, как бы она говорила по-баскски? Вы знаете, что наш язык положительно не доступен иностранцам. Она вас узнала, вспомнила многое и приплела все, ни к селу ни к городу. Что, например, означает "те, которые вас наполовину растерзали".
-- Майор, значение этих-то слов и ужасно... Помните ли вы в скалистых горах хижину Ляфрамбуаза.
-- Помню! -- нахмуря брови, отвечал Майор.
-- В ту ночь, вы помните в какую, мне почти удалось бежать, как вдруг две грозные собаки бросились на меня, повалили и растерзали бы неминуемо, если бы Темное Сердце и сам Ляфрамбуаз не защитили меня.
-- Да, да, припоминаю!
-- Но знаете ли вы, как я отомстил проклятым собакам?
-- Я слышал, что Ляфрамбуаз и все его семейство погибли в огне.
-- Я поджег хижину... Не то чтобы я зол был на Ляфрамбуаза. Он ухаживал за мною во время моей болезни, а когда я выздоровел, подарил мне оружие и лошадь... Нет, я был признателен ему от души, но поклялся отомстить мерзким псам... Подойти к ним я не решался, оставалось сжечь хижину...
-- Ай да молодец! Чтобы отомстить псам, вы сожгли целую семью?
-- Это была страшная необходимость! Я клялся...
-- А порядочный человек всегда сдерживает клятвы? Разумеется! Но сколько вас было, чтобы проделать эту штуку?
-- Я один... Сообщники бы меня выдали, а я хотел схоронить это дело.
-- А ведь, право, странно, что ваша Сивилла намекнула вам о нем? Знаете, на вашем месте, я велел бы покрепче укрепить ваше зеркало.
-- Я это сделал.
-- Прекрасно. Будем надеяться, что оно останется цело, а в таком случае предсказание колдуньи разобьется в прах. Но вы, кажется, сказали, что она предсказала вам, что зеркало слетит через двадцать девять дней после вашего свидания с ней. Не сегодня ли срок?
Оианди побледнел.
-- Прекрасно! Мне интересно было бы присутствовать при опыте.
-- Она сказала, что вы тут будете.
-- Я?.. Ах, да! Демон, злой гений!.. Тем лучше, все в порядке.
Он посмотрел на часы: было без двух минут двенадцать.
Три сильных удара потрясли стену.
-- Что это, сигнал? -- спросил Майор.
-- Не знаю... Я никого не жду, -- пробормотал дрожащий Оианди.
-- Значит, начало фарса... Да не трусьте же так, черт возьми!..
-- Смотрите, смотрите! -- завопил вдруг Оианди.
Зеркало тихо покачнулось.
Двенадцать часов начали звонить на церковных часах.
-- Что же? -- насмешливо сказал Майор.
Зеркало нагнулось вперед и вдруг с треском повалилось на пол.
Фелиц Оианди со страшным криком, без чувств упал к ногам Майора.