Кабуло пошел проверить, на месте ли его сообщники. Вернувшись через несколько минут, он застал Майора и Оианди горячо разговаривавшими. При его приближении они замолчали.
-- Ну что? -- спросил Майор.
-- Недалеко есть сарай, в котором можно поставить карету. Не лучше ли ее туда спрятать?
Майор подумал.
-- Нет! Я знаю средство. Какое ближайшее отсюда селение?
-- Гонес.
-- Далеко оно?
-- Полтора или два лье.
-- Прекрасно! Мишель!..
Кучер слез с козел.
-- Вы поедете, -- сказал ему Майор, -- до Гонеса, дальше, если хотите, но ровно через полтора часа будьте опять на этом же месте. Крик совы, два раза повторенный, уведомит вас о нашем присутствии. Поняли? Пусть Антуан сядет в карету и время от времени, в особенности, когда будут проезжать жандармы, выглядывает в окно.
-- Слушаюсь.
-- Славная мысль! -- засмеялся Кабуло. -- В случае нужды, вы можете доказать, что были в Гонесе. Но пора идти!
-- Идем!
-- Кстати, вы вооружены?
-- У меня два шестизарядных револьвера и кинжал.
-- А вы, господин Ромье?
-- Я никогда не ношу оружия, да к тому же, я не был предупрежден относительно цели этой прогулки.
-- Все равно. Нас шестеро против одного. Как бы храбр он ни был, но ему невозможно будет с нами справиться.
Майор и сообщники его вынули шерстяные носки и надели их поверх сапог. Затем они вышли и, осторожно озираясь, неслышными шагами проскользнули в тополиную аллею.
Пройдя сотню шагов, они увидали домик, стоявший особняком.
-- Теперь, -- сказал Кабуло, -- если вы хотите надеть маски, то пора.
-- Друг мой, Кабуло, -- возразил Майор, -- поймите, что я не иду в этот дом с простой целью убить и ограбить тех людей, которых мы там найдем.
-- Я знаю -- это мщение, вы от меня этого не скрыли.
-- Если я закрою лицо маской, то какое же это будет мщение? Эти люди подумают, что имеют дело с обыкновенными разбойниками, а я желаю, чтобы мои враги видели меня в лицо и поняли, что я мщу.
-- Правда.
-- Слушайте, я вам должен две тысячи франков, я хочу совершенно с вами расплатиться. Хотите, вместо двух тысяч, получить шесть тысяч франков, не считая всего того, что вы найдете в доме? А тут, должно быть, золота найдется немало; подумайте, ведь для вас это целое состояние! Только смотрите, чтобы у вас рука не дрогнула.
-- Ведь без жертв ни одно дело не обходится, -- сказал Фелиц Оианди вкрадчивым голосом.
-- Ну что же, да или нет? -- спросил Майор.
-- А когда деньги?
-- Сейчас.
-- Ну, если так, то согласен, но только с одним условием: вы мне отдадите свое оружие.
-- Вы мне не доверяете?
-- Я этого не говорю, но предосторожность никогда не мешает.
-- Я вам не отдам револьверов, но выну из них барабаны. -- Отчего же вы не хотите дать мне револьверы:
-- Кто знает? Может быть, они мне пригодятся, если придется кому-нибудь пригрозить; ведь вам все равно, если у вас в руках будут барабаны?
-- Ну, пожалуй! Только дайте мне также ваш кинжал.
-- Вот он, возьмите, берите, кстати, и деньги.
Майор подал ему пачку банковых билетов.
-- Да тут две тысячи франков лишних, -- воскликнул Кабуло.
-- Это для успокоения вашей совести, -- возразил Майор, смеясь.
-- Ну, надо признать, что если вы не сам черт, то, во всяком случае, приходитесь ему сродни!
-- Может быть! Хотите, чтобы я при вас вывернул свои карманы!
-- Нет, не нужно. Я знаю, что с вами не было другого оружия, а господин Ромье совсем безоружен.
-- Каким же вы образом избавитесь от своих товарищей?
-- Это уж мое дело.
-- Правда... Ну, теперь идем!
Они отправились в путь. Ночь была темная, и они подвигались медленно. Кабуло шел впереди, за ним Фелиц Оианди и, наконец, Майор замыкал шествие.
Дорогой он что-то вынул из кармана и принялся что-то делать с револьверами, которые остались в его руках; если бы Кабуло мог это видеть, то, вероятно, задумался бы над этой работой.
Несколько минут спустя, все трое подошли к дому. Шагах в двадцати от него налево находилась маленькая роща, в которую Кабуло вошел, оставив Фелица Оианди с Майором возле дома.
В роще лежали, спрятавшись под кустами, четыре человека, которые встали при приближении Кабуло.
Последний подвел и представил их Майору.
Ла-Гуан, старший из четырех разбойников, вынул связку поддельных ключей и подал ее Кабуло.
-- Ну, что нового? -- спросил он.
-- Ничего, -- ответил Ла-Гуан. -- С тех пор, как они вошли в дом, ничего не слышно.
-- Я еще раз обойду и посмотрю, все ли в порядке, -- сказал Кабуло.
Майор посмотрел на часы.
-- Гм! -- сказал он. -- Уже четверть четвертого.
-- Ничего! -- сказал Ла-Гуан. -- Рассветает не раньше половины пятого, кроме того, теперь никаких работ нет в поле, и крестьяне спят до шести часов. Мы успеем все обделать и убраться отсюда, не встретив на одной живой души.
Прошло десять минут. Майор начинал уже терять терпение, когда Кабуло показался.
-- Ну, хорошо, что я пошел посмотреть, что там делается.
-- А что? -- спросил Майор. -- Разве они не спят?
-- И не думают, сидят себе в столовой и уплетают что-то с большим аппетитом.
-- Ах, черт их побери! Вот досада-то! -- воскликнул Майор. -- А что, на дороге будет слышен отсюда выстрел из револьвера?
-- Нет, слишком далеко. Надо нагрянуть на них сразу, чтобы они не смогли успеть выйди из столовой с оружием, а затем мы пустим в ход ножи, стрелять будем только при последней крайности, а теперь марш, и не шуметь!
Разбойники отправились к входным дверям.
Расскажем теперь, что происходило в это время в доме.
Себастьян и жена его, потому что мнимая колдунья, настоящее имя которой было Мичела Езагирра, была действительно его женой, он на ней женился в Ливерпуле, месяц спустя после встречи с ней.
Себастьян с женой сидели за ужином и пили кофе из маленьких чашечек.
Себастьян с удовольствием покуривал трубку. Мичела казалась грустной, озабоченной и нервной, она была замечательно красива, и при сильном свете висячей лампы ее природная бледность оттенялась необыкновенно эффектно.
Себастьян смеялся и старался ее успокоить, но все его усилия были тщетны.
-- Мне страшно в этом уединенном доме, вдали от всякой помощи, -- повторяла она жалобным голосом.
-- Ну чего же ты боишься наконец! -- воскликнул Себастьян в порыве нетерпения. -- Разве я не при тебе?
-- Правда, мой друг, но я могу тебе только повторить: мне страшно, хотя и не знаю почему. Может быть, это предчувствие, но мне кажется, что нам грозит несчастье.
-- Ты с ума сошла! Какое может нам грозить несчастье? Я ни с кем не вижусь, ты также, никто даже не подозревает о существовании этого дома.
-- Все это совершенно справедливо, а все-таки я нахожусь под влиянием ужасного страха. Ах, зачем ты меня не послушался, когда я тебя умоляла не возвращаться во Францию! А потом, когда этот человек ко мне приходил, чтобы я ему гадала, зачем ты не согласился уехать? Мы были бы счастливы и спокойны; мы богаты, а с деньгами везде хорошо.
-- Да, может быть, я напрасно не уехал после встречи с Майором, но я думал...
-- Этот человек нас убьет, я чувствую, что он вокруг нас рыщет.
-- Это все вздор, он о нас и не думает. Я знаю, зачем он в Париже, у него поважнее заботы, но если тебе уж так страшно, то я тебя одним словом успокою: радуйся, мы отсюда уедем!
-- Правда? -- воскликнула она, в порыве безумной радости. -- Когда? Скоро, не правда ли?..
-- Завтра или даже сегодня, через несколько часов.
-- Как! Что ты говоришь?
-- Да я хотел тебе сделать приятный сюрприз, но, чтобы тебя успокоить, я все тебе расскажу. Это дом, со всей обстановкой продан одному крестьянину, который хочет тут устроить ферму, я получил сегодня, то есть, правильнее говоря, вчера, деньги, весь остальной мой капитал с этими вместе отдал моему банкиру, и взамен я взял у него аккредитивы на большую сумму, вот они тут, у меня в портфеле.
-- Куда мы уедем? Говори, говори, скорее! -- воскликнула она, задыхаясь.
-- Сначала в Испанию, если понравится, то мы там и останемся. Мы поедем с первым поездом, который отходит в шесть часов двадцать пять минут... Вот уже бьет три часа, ты бы прилегла немного, а то устанешь.
-- Ни за что на свете! Я спать не хочу и все меня в этом доме пугает.
-- Ну, как хочешь, посидим, поговорим, время скорее и приятнее пройдет, -- сказал он, смеясь...
-- Да останемся вместе, три часа скоро пройдут, нам здесь так хорошо!
-- Трусиха!
-- Да, признаюсь! Я так трушу, что мне по временам кажется, что я слышу шаги по коридору: я знаю что это сумасшествие, я уверена, что это одно воображение, а между тем мне все кажется... Ах! -- крикнула она в ужасе, вскакивая с своего места и выказывая самую высшую степень страха. -- Вот!.. Берегитесь!.. Вот они!.. О мои предчувствия!..
Жена Себастьяна испустила такой ужасный крик, ее искаженное лицо выражало такой безумный страх, что Себастьян вскочил и повернулся к дверям, держа по револьверу в каждой руке.
Обе двери столовой отворились без шума, и у каждой из них стояли несколько человек.
-- А! -- заревел Себастьян, целясь в каждую дверь.
Два выстрела раздались, два человека упали.
Но, перескочив через их тела, ворвались другие люди и бросились на Себастьяна.
Он сделал еще два выстрела, но на него разом накинулись несколько человек. Себастьян продолжал стрелять наугад, пока оставались заряды в его револьверах, когда же он выпустил последний, его повалили и скрутили веревками.
Мичела лежала в обмороке на полу.
Бандиты даже не вынули своих ножей, сопротивление старого матроса было таким энергичным и неожиданным, что они не успели за них взяться.
Борьба длилась не более пяти минут. Себастьяна схватили, но его сопротивление стоило жизни троим разбойникам, Ла-Гуан был опасно ранен, а у Кабуло рука была прострелена навылет.
Фелиц Оианди был контужен в голову и казался совершенно одуревшим, хотя рана была легкая.
Только Майор был цел и невредим.
-- Черт возьми, -- воскликнул Кабуло, приподнимаясь, -- вот дьявол-то! Приятнее видеть его в теперешнем положении, чем давеча!
-- Да, и я того же мнения, -- сказал Ла-Гуан, пробуя улыбнуться. -- А ты еще уверял, что он без оружия; спасибо, так угостил, что чуть всех на тот свет не спровадил!
-- Признаться, горячо было.
-- Да! И мне кажется, что мне тоже не сдобровать... Кабуло... я тоже...
Ла-Гуан упал на пол, закрыв глаза.
Кабуло нагнулся над раненым.
-- С ним сделался обморок, -- сказал он, -- теперь время, а то, пожалуй, еще очнется!.. Бедный Ла-Гуан, жаль мне тебя, да делать нечего! Дружба дружбой, а дело делом! Он приложил хладнокровно дуло револьвера к виску раненого и спустил курок.
-- Ну вот и четвертый! -- сказал он, вставая. -- Этого мне, по правде, жаль, это был старый товарищ!.. Но дело прежде всего!
-- Браво! -- сказал Майор. -- Ты честно заработал свои шесть тысяч франков, друг Кабуло!
-- Не считая еще тех денег, которые они получили вперед и которые я у них сейчас отниму; но, если бы нужно было начать снова, то у меня, пожалуй, и духу не хватило бы!.. Да, правду сказать, уж не знаю, от потери ли крови, или от чего другого, но мне кажется, что я сейчас сам упаду без чувств, все кружится у меня перед глазами...
-- Ну! Ничего не будет, -- сказал ему Майор, -- я тебе сейчас перевяжу руку, а пока понюхай этой соли, тебе сейчас лучше станет.
И, вынув из кармана жилетки крошечный флакончик, он подал его раненому.
Кабуло отвернул стеклянную пробку и поднес флакончик к носу.
Майор следил тревожно за его действиями, не спуская с него упорного взгляда.
Едва понюхал Кабуло из флакончика, как вскочил и конвульсивно, со всего размаха грохнулся на пол, даже не испустив крика.
Он умер.
Соль Майора оказалась синильной кислотой.
-- Покойной ночи! -- сказал Майор, расхохотавшись ужасным смехом. -- Этот мошенник был слишком умен, он бы мне стал мешать! Гм! Кажется, теперь тут порядочно просторно стало, -- прибавил он, оглядываясь кругом и растирая каблуком флакончик в порошок.
Считая его, оставались еще четыре человека в живых. Пятеро были убиты.
В числе живых были: во-первых, Мичела, все еще без памяти лежавшая на том же месте, где она упала, потом Себастьян, мрачный, молчаливый, связанный и привязанный к стулу, на котором сидел, и, наконец, Фелиц Оианди.
Последний стоял в отдаленном углу комнаты и глядел вокруг себя бессмысленным взором.
Им овладел безотчетный, безумный страх, зубы его стучали, все тело нервно дрожало.
Майор посмотрел на него пристально и пожал презрительно плечами, не сказав ему ни слова. Затем с возмутительным хладнокровием он нагнулся по очереди к каждому валявшемуся трупу и, убедившись, что смерть вступила в свои права, стал шарить в их карманах, забирая у каждого те деньги, которыми так щедро их наделил.
Это делалось не из жадности. При огромном богатстве Майора эти несколько тысяч франков не могли представлять в его глазах ни малейшего интереса, но он не хотел, чтобы полиция знала, что эти люди попали в этот дом за вознаграждение, и постарался, насколько возможно, скрыть следы.
Окончив это дело, он выпрямился, и страшный огонь блеснул в его глазах. Он подошел к бывшему матросу:
-- Ну, друг Себастьян, теперь за тобою очередь, -- сказал он беспощадным тоном.
-- Убейте меня, -- ответил тот с хладнокровной решимостью, -- убейте меня, так как я в вашей власти!
-- Ну! Время терпит, -- сказал Майор, смеясь зловещим голосом. -- Потолкуем прежде с полчасика.
-- Мне не о чем с вами говорить.
-- Может быть, но я имею кое-что сказать тебе. Зачем ты мне изменил?
-- Я вам не изменил, я за себя отомстил.
-- Какое остроумное мщение: отправиться рассказывать наши дела толпе бездельников, которым до этого дела никакого не было!.. Если уж ты считал себя вправе мне отомстить, зачем ты меня просто не убил?
-- Я часто об этом думал.
-- Что же тебе помешало?
-- Вы слишком бы скоро умерли, а я хотел, чтобы вы долее страдали.
-- Я с удовольствием вижу, что в этом наши мнения сходятся. Я тоже для того тебя теперь не убиваю, чтобы дать тебе подольше времени насладиться ожиданием смерти. Теперь моя очередь, мой друг, долг платежом красен. Ты увидишь, что я для тебя приготовил и...
Раздался выстрел из револьвера. Майор не договорил, он упал, как сноп, и остался недвижим.
Фелиц Оианди испустил ужасный крик и бросился вон из комнаты.
Вот что произошло.
Пока Майор разговаривал с Себастьяном, Мичела пришла в себя и открыла глаза. Сначала она не поняла, что вокруг нее происходит, но вскоре память к ней вернулась, она вздрогнула и приподнялась.
Возле нее упал Кабуло, рядом лежал револьвер, которым он не успел воспользоваться во время борьбы с Себастьяном; она протянула руку и схватила это оружие, потом привстала, сделала угрожающий знак Фелицу Оианди, который все стоял, как помешанный, и, прицелившись в Майора, спустила курок.
Она бросилась к Себастьяну и разрезала спутывающие его веревки. Она обезумела от радости, плакала и смеялась в одно время.
-- Пойдем, бежим отсюда! -- воскликнула она, дрожащим от волнения голосом. -- Бежим из этого дома, я не хочу здесь оставаться ни одной минуты.
-- Хорошо, пойдем! -- ответил Себастьян. -- Но так как нам некого опасаться после смерти этого негодяя, то мы останемся в Париже. Зачем нам теперь ехать в Испанию?
-- Я на все согласна, только все эти убийства в этом доме поднимут полицию на ноги, и может быть...
-- Да, ты права, лучше скрыться на время и вернуться, когда вся история будет забыта.
Четверть часа спустя, Себастьян с женой спешили по направлению к Парижу.
В столовой продолжала царить зловещая тишина.
Вдруг тело Майора слегка вздрогнуло, он глубоко вздохнул и привстал. Он почувствовал сильную боль в левом бедре и мгновенно все вспомнил.
-- Ну спасибо, что на мне была кольчуга, а то бы тут мне и конец. Однако пора убираться, пускай полиция разбирается здесь, как знает.
Он поднял свою шляпу и вышел поспешно, хотя немного шатаясь. Переступая порог, он чуть не растянулся, споткнувшись о какое-то тело, лежавшее поперек дороги. Это был Фелиц Оианди.
-- Эй, вставай! -- крикнул ему Майор, ударив его сапогом в бок. -- Нечего тут прохлаждаться.
-- Как? Это ты? Ты не умер?
-- Как видишь, дурак! Пойдем скорее, нас, должно быть, карета ждет уж давно.
-- Иду! Иду!
Они бегом удалились, оставив двери растворенными настежь.
Почти при въезде в Бурже они нашли карету и, сев в нее, приказали ехать в Париж.