До сихъ поръ мы еще не рѣшили, слѣдуетъ ли называть помѣшательствомъ какой бы то ни было обманъ чувства или заблужденіе ума. Въ самомъ дѣлѣ, вѣдь, не сочтутъ же за помѣшаннаго -- человѣка, который, по близорукости, приметъ мула за осла, или, по недостатку художественнаго вкуса, придетъ въ телячій восторгъ отъ бездарнаго стихотворенія, какъ отъ какого-нибудь поэтическаго шедевра?.. Близкимъ къ помѣшательству можно счесть лишь того, кто не одному лишь обману чувствъ подверженъ, но и выказываетъ явную и постоянную превратность сужденія; напримѣръ, если кто, при всякомъ блеяніи осла, принималъ бы эти звуки за восхитительную симфонію, или кто, родившись бѣднякомъ и безроднымъ, считалъ бы себя за Креза, царя лидійскаго. Если этотъ послѣдній видъ безумія имѣетъ извѣстную веселую сторону, то отъ него испытываютъ удовольствіе не только сами помѣшанные, но и всѣ окружающіе, которые, впрочемъ, отнюдь не становятся отъ того сумасшедшими. Вообще же этотъ видъ помѣшательства гораздо обычнѣе, чѣмъ это принято думать. Зачастую двое помѣшанныхъ смѣются другъ надъ другимъ, къ обоюдному своему удовольствію, и тотъ, кто громче смѣется, оказывается сплошь да рядомъ болѣе помѣшаннымъ, чѣмъ другой. И чѣмъ болѣе у человѣка точекъ помѣшательства. тѣмъ онъ счастливѣе: таково, по крайней мѣрѣ, мое мнѣніе. Слѣдуетъ только оставаться въ томъ изъ двухъ выше упомянутыхъ родовъ безумія, который находится въ моемъ вѣдомствѣ. Этотъ родъ безумія до такой степени общераспространенъ, что врядъ ли во всемъ человѣчествѣ найдется хоть одинъ человѣкъ, который бы всегда былъ въ здравомъ умѣ, и который бы не страдалъ какимъ-либо видомъ помѣшательства. Да и гдѣ въ дѣйствительности граница между человѣкомъ въ здравомъ умѣ и помѣшаннымъ? Если, видя передъ собою тыкву, человѣкъ принимаетъ ее за свою жену, его называютъ помѣшаннымъ. Почему? Да просто-на-просто потому, что подобный случай рѣдокъ. Но если мужъ невѣрной жены клянется-божится, что она вѣрнѣе Пенелопы, съ чѣмъ и поздравляетъ себя при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ (счастливое заблужденіе!), то никому и въ голову не приходитъ называть такого человѣка помѣшаннымъ. А почему? Да просто потому, что мужья въ подобномъ положеніи -- на каждомъ шагу!
Охотники.
Къ этому же сословію принадлежатъ и тѣ, что помѣшаны на охотѣ. Въ сравненіи съ нею, для нихъ все -- трынъ-трава. Дикое завыванье охотничьихъ рожковъ, смѣшанное съ лаемъ собакъ, для ихъ слуха слаще музыки. По крайней мѣрѣ, такъ сами они увѣряютъ. Имъ, сдается мнѣ, даже вонь отъ собачьяго помета кажется восхитительнымъ ароматомъ. А свѣжевать звѣря -- какое это наслажденіе! Рѣзать быковъ, барановъ, это -- дѣло мясниковъ, мужлановъ сиволапыхъ; совсѣмъ другое -- рѣзать дикаго звѣря: это -- привилегія благороднаго дворянина. Посмотрите, съ какою ритуальною торжественностью принимается онъ за свѣжеваніе убитаго звѣря. Вотъ онъ снялъ шапку, склонилъ колѣна. Въ его рукахъ особый, спеціально для такой операціи предназначенный ножъ: пускать въ дѣло первый попавшійся ножикъ было бы профанаціей священнодѣйствія... Посмотрите теперь, съ какой церемонной методичностью производится самая операція: знайте, что каждое тѣлодвиженіе оператора предусмотрѣно, какъ предусмотрѣнъ строгій порядокъ, въ какомъ совершается операція надъ различными членами убитаго звѣря. Право, можно подумать, что совершается какое то священнодѣйствіе!... Толпа зрителей вокругъ, молчаливая, сосредоточенная, смотритъ-дивуется, -- можно подумать, что дѣло идетъ о какомъ-то диковинномъ, невиданномъ зрѣлищѣ, а не о самомъ обыденномъ, тысячу разъ видѣнномъ каждымъ... А если кому изъ присутствующихъ посчастливится при этомъ отвѣдать дичины, онъ ужъ чувствуетъ себя повысившимся на цѣлую ступень въ дворянскомъ достоинствѣ... Правда, что эти страстные звѣроловы и звѣроѣды и сами въ концѣ концовъ чуть что не превращаются въ звѣрей; но это отнюдь не мѣшаетъ имъ думать, что они живутъ истинно по-царски.
Строители.
Всего ближе къ этой категоріи помѣшанныхъ стоятъ люди, одержимые маніей строительства. Сегодня они строятъ четырехугольное зданіе, завтра перестраиваютъ его на круглое, потомъ круглое передѣлываютъ опять въ четырехугольное и т. д. строятъ и перестраиваютъ до тѣхъ поръ, пока въ одинъ прекрасный день строитель оказывается безъ дома и даже безъ средствъ къ пропитанію... А впрочемъ, что за важность, что потомъ случится? За-то какъ пріятно прожито нѣсколько лѣтъ!..
Изобрѣтатели.
Ближайшую къ этимъ категорію помѣшанныхъ представляютъ тѣ, что погружены въ поиски пятой стихіи и какихъ-то тамъ новыхъ и таинственныхъ знаній, при помощи которыхъ они замышляютъ ни болѣе ни менѣе, какъ перевернуть вверхъ дномъ весь существующій порядокъ вещей. Въ сладкой надеждѣ на свои великія открытія, они не щадятъ ни трудовъ, ни средствъ. Ихъ безпокойный умъ постоянно что-нибудь изобрѣтаетъ, для того лишь, правда, чтобы пріятнымъ образомъ себя морочить, до той минуты, когда отъ всѣхъ его разорительныхъ затѣй у злополучнаго изобрѣтателя не останется даже, на что починить свой горнъ!.. И послѣ этого, впрочемъ, не перестаютъ ему грезиться сладкіе сны. По мѣрѣ силъ своихъ, онъ и другихъ всячески старается склонить къ подобному же благополучію. Наконецъ, когда сладостному самообману приходитъ конецъ, онъ находитъ себѣ преизбыточное утѣшеніе въ томъ, что, какъ гласитъ извѣстное изрѣченіе, "въ великомъ уже одно желаніе -- подвигъ". Они все сваливаютъ тогда на кратковременность жизни, совершенно недостаточную для осуществленія великаго дѣла.
Игроки.
Не знаю, право, причислить ли также игроковъ къ нашей компаніи. Впрочемъ, что глупѣе и смѣшнѣе зрѣлища, которое представляютъ иные игроки, дотого помѣшавшіеся на игрѣ, что отъ одного стука игральныхъ костей у нихъ моментально начинаетъ прыгать и усиленно биться сердце. Затѣмъ, когда, въ надеждѣ на выигрышъ, игрокъ терпитъ крушеніе со всѣмъ своимъ имуществомъ, ударившись о подводный камень, то, вынырнувъ нагишомъ, онъ отнюдь не станетъ отыгрываться у своего счастливаго соперника, для того, чтобы не уронить своего достоинства. А что сказать о старикахъ, которые, плохо видя, напяливаютъ на себя очки, чтобы принять участіе въ игрѣ? Есть и такіе, что хирагрой у нихъ пальцы скрючило, такъ они нанимаютъ себѣ особаго человѣка, который бы металъ за нихъ кости. Вотъ до чего сладка игра! Страсть къ игрѣ зачастую переходитъ въ настоящее умоизступленіе, но тогда она уже выходитъ изъ моего вѣдомства: то -- вѣдомство фурій.
Суевѣры.
За-то вотъ ужъ, безъ всякаго сомнѣнія, нашего поля ягода-эти охотники послушать и поразсказать о разныхъ вымышленныхъ чудесахъ и знаменіяхъ, -- любители росказней о разныхъ чудищахъ, привидѣніяхъ, призракахъ, домовыхъ, мертвецахъ, выходцахъ съ того свѣта и тому подобныхъ дивахъ-дивныхъ; и чѣмъ нелѣпѣе эти росказни, тѣмъ охотнѣе имъ вѣрятъ. тѣмъ пріятнѣе щекочутъ они уши слушателей. Не для одного, впрочемъ, пріятнаго препровожденія времени служатъ эти росказни; отъ нихъ и прибыль перепадаетъ кое-кому, въ особенности церковникамъ и проповѣдникамъ. Съ родни этимъ тѣ люди, которые составили себѣ глупое, хотя и пріятное, убѣжденіе, что стоитъ лишь взглянуть на статую или икону Полифема-Христофора {Сопоставленіе св. Христофора съ миѳическимъ великаномъ, циклопомъ Полифемомъ, объясняется тѣмъ, что первый изображался человѣкомъ исполинскаго роста.}, чтобы обезпечить себя отъ бѣды на этотъ день; или -- что стоитъ прочитать извѣстную молитву передъ статуей Варвары, чтобы вернуться невредимымъ съ поля сраженія; или -- что стоитъ лишь въ опредѣленные дни приходить на поклоненіе къ Эразму съ извѣстными молитвами, чтобы въ самое короткое время стать богачемъ. Въ лицѣ Георгія-Геркулеса они нашли себѣ второго Ипполита {Намекъ на миѳъ объ Ипполитѣ, разбитомъ своими конями. Сопоставленіе съ нимъ Георгія Побѣдоносца объясняется здѣсь, повидимому, лишь тѣмъ, что послѣдній изображался всегда на конѣ.}. На коня его, украшеннаго дорогимъ чапракомъ съ кистями, они только что не молятся, но время отъ времени приносятъ ему дары; клясться его мѣднымъ шишакомъ считается достойнымъ королей. А что сказать о тѣхъ, что ликуютъ, откупившись отъ своихъ грѣховъ дарами, и срокъ пребыванія въ чистилищѣ измѣряютъ бы хронометромъ, вычисляя съ математическою точностью вѣка, годы, мѣсяцы, дни, часы? Допускается впрочемъ при этимъ извѣстная возможность ошибки въ вычисленіяхъ. Что сказать далѣе о тѣхъ, что вѣрятъ въ какіе-то магическіе значки и волшебныя заклинанія, изобрѣтенные какимъ-нибудь благочестивымъ шарлатаномъ -- для спасенія души, а, быть можетъ, и просто прибытка ради? И чего-чего не сулятъ себѣ эти суевѣры отъ подобныхъ запукъ: и богатства-то, и почестей-то, и долгой жизни въ сытости и вѣчно цвѣтущемъ здоровьи, и здоровую бодрую старость, и наконецъ -- одно изъ ближайшихъ ко Христу мѣстъ на томъ свѣтѣ. Послѣдняго достигнуть они, впрочемъ, желали бы какъ можно позднѣе: когда имъ сдѣлаются окончательно недоступны радости здѣшней жизни, тогда вотъ они, пожалуй, не прочь помѣнять ихъ и на небесное блаженство... Иной купецъ, солдатъ, судья, удѣливъ копѣйку изъ нахищеннаго богатства, думаетъ что этимъ онъ разомъ очистилъ клоаку своей жизни. Всѣ свои обманы, всѣ безчинства, кутежи, насилія, убійства, мошенничества, предательства, -- все это онъ думаетъ выкупить, совершенно какъ если бы дѣло шло о какой-либо торговой сдѣлкѣ, -- а выкупивши, начать сызнова новый рядъ гнусностей. Можно ли быть глупѣе, или, лучше сказать -- можно ли быть счастливѣе -- тѣхъ людей, которые, прочитывая ежедневно семь стиховъ изъ псалтири, сулятъ себѣ высшее блаженство? Полагаютъ при этомъ, что эти чудодѣйственные стихи указалъ св. Бернарду одинъ демонъ. Дошлый демонъ, что и говорить! только на бѣду свою былъ онъ болѣе болтливъ, чѣмъ смѣтливъ, потому что самъ же себѣ подгадилъ, открывъ свой секретъ св. Бернарду {Здѣсь намекается на слѣдующій эпизодъ изъ жизни св. Бернарда. Дьяволъ какъ-то похвастался передъ нимъ, что знаетъ такіе семь стиховъ въ псалтири, въ ежедневномъ чтеніи которыхъ заключается вѣрный способъ спасти свою душу. Подвижникъ поинтерссовался узнать эти стихи, но дьяволъ отказался открыть секретъ. "Хорошо же", сказалъ тогда св. Бернардъ, -- "въ такомъ случаѣ я буду отнынѣ прочитывать ежедневно всю псалтирь: такимъ образомъ прочту и тѣ чудодѣйственные семь стиховъ". Эта угроза подѣйствовала, и дьяволъ рѣшилъ, что чтеніе семи стиховъ все-таки меньшій подвигъ благочестія, чѣмъ чтеніе всей псалтири, и счелъ за лучшее открыть свой секретъ подвижнику.}.
Все это дотого глупо, что даже меня заставляетъ краснѣть. Тѣмъ не менѣе, нелѣпицы эти находятъ себѣ приверженцевъ не только среди черни непросвященной, но даже и среди людей, казалось бы, вполнѣ компетентныхъ въ дѣлѣ религіи.
Не сюда ли также относится и то суевѣріе, въ силу котораго каждая мѣстность заявляетъ притязаніе на особое, спеціальное покровительство кого-нибудь изъ святыхъ? Каждому изъ нихъ приписываются спеціальныя способности. Одному молятся при зубной боли, другого призываютъ на помощь въ мукахъ родовъ, третій долженъ помочь отыскать украденную вещь, дѣло четвертаго -- подоспѣвать на помощь потерпѣвшимъ кораблекрушеніе, на пятомъ лежитъ забота о стадахъ, и т. д. и т. д. Понадобился бы длинный списокъ, если бы всѣхъ перечислять. Есть и такіе, что годятся въ различныхъ обстоятельствахъ жизни. Такова въ особенности св. Дѣва: масса вѣрующихъ ей приписываютъ даже большее могущество, чѣмъ Сыну.
Но посмотримъ, съ какими прошеніями обращаются люди къ этимъ святымъ. Укажите мнѣ хоть одно изъ нихъ, которое бы не имѣло ничего общаго съ глупостью. Скажите, пожалуйста, видѣли ли вы, среди столькихъ благочестивыхъ приношеній, сплошь покрывающихъ стѣны церквей, вплоть до потолка, видѣли ли вы, спрашиваю я, хоть разъ такое приношеніе, которое бы сдѣлано было кѣмъ-либо въ благодарность за исцѣленіе отъ глупости? -- за то, скажемъ къ примѣру, что человѣкъ сталъ немножко умнѣе бревна?... Посмотрите на эти приношенія! Одинъ чуть не утонулъ -- и выплылъ; другой -- едва не умеръ отъ раны -- выздоровѣлъ; третьему удалось спастись бѣгствомъ (столько же удачно, какъ и браво!) съ поля сраженія, въ то время какъ прочіе соратники продолжали сражаться; четвертому удалось ускользнуть отъ петли, по милости какого-либо святого, покровителя воровъ, для того чтобы снова подвизаться надъ облегченіемъ черезчуръ обремененныхъ кармановъ; пятому посчастливилось вырваться со взломомъ изъ тюрьмы; седьмой выздоровѣлъ отъ лихорадки, къ великому огорченію доктора; восьмой вмѣсто того, чтобы умереть отъ подсыпаннаго ему яда, получилъ лишь исцѣленіе отъ запора, чѣмъ вовсе не была обрадована его жена, потерявшаго даромъ и хлопоты и деньги; девятый перевернулся вмѣстѣ съ экипажемъ, но остались цѣлы лошади; десятый попалъ подъ обрушившуюся стѣну, но остался живъ; одинадцатому посчастливилось ускользнуть изъ рукъ разъяреннаго мужа обольщенной имъ женщины. Хоть бы кто поблагодарилъ за избавленіе отъ глупости!... Еще бы! быть свободнымъ отъ ума, да это такое счастье, что ото всего, отъ чего угодно, будутъ открещиваться люди, только не отъ глупости.
Суевѣріе и духовенство.
Но къ чему пускаться въ этотъ океанъ суевѣрій? Будь у меня сто языковъ и сто устъ, будь у меня желѣзное горло, мнѣ и тогда бы не описать всѣхъ типовъ глупцовъ, не перечислить всѣхъ видовъ и оттѣнковъ глупости". Да, до крайности переполнена жизнь всѣхъ христіанъ подобными нелѣпицами. А ихъ, между тѣмъ, не только допускаютъ съ легкимъ сердцемъ священнослужители, но и еще и поощряютъ. Для нихъ, вѣдь, не тайна -- проистекающій отсюда прибытокъ...
Теперь представьте себѣ, что вдругъ явился бы какой-нибудь непрошеный мудрецъ и сталъ бы во всеуслышаніе проповѣдовать въ такомъ родѣ: "Хорошо живи, и ты не погибнешь; ты искупишь свои грѣхи, если къ пожертвованной лептѣ присоединишь отвращеніе къ дурнымъ дѣламъ, слезы сокрушенія, бдѣнія, молитвы, посты, и если вдобавокъ совершенно измѣнишь свою жизнь; ты пріобрѣтешь покровительство такого-то святого, если будешь подражать его жизни". Если, говорю я, началъ бы этотъ мудрецъ развивать такую философію, то предоставляю вамъ самимъ представить себѣ, какую бы смуту вызвалъ онъ въ душахъ людей, почивавшихъ до той минуты на лаврахъ благополучія.
Къ этой же компаніи принадлежатъ и тѣ, что еще при жизни такъ заняты своими похоронами, что заранѣе опредѣляютъ все до мельчайшихъ подробностей: и сколько факеловъ должно быть въ процессіи, и сколько провожаыхъ въ траурѣ, сколько пѣвчихъ, сколько наемныхъ плакальщиковъ, -- какъ будто они въ состояніи будутъ видѣть это зрѣлище, или будутъ краснѣть, если ихъ трупъ будетъ погребенъ безъ должной торжественности. Они хлопочутъ, точь въ точь только что выбранные эдилы -- объ устройствѣ игръ и угощеній для народа.
Родословное тщеславіе.
Какъ я ни спѣшу, но не могу все-таки пройти молчаніемъ и тѣхъ, которые, ничѣмъ не отличаясь отъ послѣдняго сапожника, любятъ, тѣмъ не менѣе, бахвалиться своимъ знатнымъ происхожденіемъ. Одинъ возводитъ свой родъ къ Энею, другой къ Бруту, третій къ Артуру. Выставляютъ на показъ статуи и портреты своихъ предковъ; перечисляютъ своихъ дѣдовъ и прадѣдовъ, припоминаютъ старинныя фамильныя прозвища. Право же, не многимъ чѣмъ отличаются сами они отъ безсловесныхъ статуй! Это отнюдь, однако, не мѣшаетъ имъ, при любезномъ содѣйствіи ласковой Филавтіи, чувствовать себя на верху благополучія. И нѣтъ недостатка въ дуракахъ, которые готовы смотрѣть на этихъ скотовъ, чуть не какъ на боговъ.
Другіе виды тщеславія.
Впрочемъ, говорю я о двухъ видахъ тщеславія, точно не на каждомъ шагу создаетъ эта Филавтія счастливцевъ самыми разнообразными способами? Вотъ человѣкъ -- безобразнѣе обезьяны, а вѣдь. себя онъ считаетъ красавцемъ не хуже Нирея! Другой, которому удалось начертить циркулемъ три кривыхъ, считаетъ себя чуть что не Эвклидомъ. Третій мнитъ себя вторымъ Гермогеномъ, хотя бы пѣлъ хуже пѣтуха, а въ музыкѣ смыслилъ не болѣе осла.
Барское тщеславіе.
Есть еще одинъ -- несравненно болѣе пріятный видъ помѣшательства. Именно, есть господа, которые считаютъ себя въ правѣ хвастаться талантами своихъ слугъ, какъ своими собственными. Таковъ, напримѣръ, тотъ сугубо счастливый богачъ, о которомъ говоритъ Сенека. Собираясь разсказать какую-нибудь исторію, онъ окружалъ себя рабами, которые должны были подсказывать ему собственныя имена. Какъ ни дряхлъ былъ этотъ господинъ-въ чемъ душа!-- но я увѣренъ, онъ не поколебался бы ни на мгновеніе выйти на единоборство съ силачемъ, вполнѣ полагаясь на мускулы своихъ многочисленныхъ рабовъ.
Нужно ли говорить о представителяхъ такъ называемыхъ свободныхъ профессій? Если кому, то имъ въ особенности близка Филавтія. Иной изъ нихъ скорѣе поступится своимъ имуществомъ, чѣмъ согласится признать отсутствіе у себя таланта. Сказанное относится въ особенности къ актерамъ, пѣвцамъ, ораторамъ и поэтамъ. И чѣмъ менѣе у кого изъ нихъ таланта и образованія, тѣмъ усерднѣе онъ кадитъ себѣ, тѣмъ нахальнѣе бахвалится и величается, тѣмъ болѣе въ немъ спеси. Но, по пословицѣ, всякія губы находятъ по себѣ салатъ: и дѣйствительно, чѣмъ низкопробнѣе кто изъ нихъ, тѣмъ болѣе находитъ онъ себѣ поклонниковъ; вообще, чѣмъ хуже какая вещь, тѣмъ большему числу людей она по и-кусу. и можетъ ли быть иначе, разъ огромное большинство людей, какъ было выше замѣчено, подвержено Глупости? А такъ какъ рѣшительное преимущество на сторонѣ невѣжества -- оно доставляетъ своему обладателю и больше удовольствія и больше поклонниковъ -- то какая кому охота добиваться истинной образованности, которая и стоить будетъ дорого, и сдѣлаетъ человѣка болѣе скромнымъ и робкимъ, и наконецъ -- сократитъ число его цѣнителей?...
Вотъ еще одно наблюденіе, которымъ я хочу подѣлиться съ вами относительно тщеславія. Природа не ограничилась тѣмъ, что каждому дала свою собственную Филавтію -- она снабдила еще каждую отдѣльную націю, чуть что не каждый городъ, нѣкоторой общей Филавтіей. И вотъ почему британцы заявляютъ, между прочимъ, притязаніе, какъ на свое національное достояніе, на тѣлесную красоту, на музыкальные таланты и на хорошій столъ; шотландцы бахвалятся своею знатностью и родствомъ съ королями, а также тонкою діалектикой; галлы приписываютъ себѣ монополію вѣжливости и общительности, парижане претендуютъ на исключительный авторитетъ ъ богословской наукѣ; итальянцы считаютъ себя единственными хозяевами въ области изящной литературы и краснорѣчія, и въ своемъ сладкомъ самообольщеніи вполнѣ увѣрены, что изъ всѣхъ смертныхъ они лишь одни не варвары. Но пальма первенства въ разсматриваемомъ видѣ благополучія принадлежитъ, безспорно, римлянамъ, которымъ до сихъ поръ грезится древній Римъ, столица міра. Венеціанцы находятъ свое благополучіе въ томъ, что считаютъ себя поголовно дворянами; греки, въ качествѣ родоначальниковъ наукъ и искусствъ, кичатся тѣмъ, что они первые создали науки, и что у нихъ были столь славные герои; турки, это скопище варваровъ, -- и тѣ находятъ чѣмъ гордится: они претендуютъ на исключительное обладаніе истинной религіей и смѣются надъ христіанами, какъ надъ суевѣрами. Въ еще болѣе сладкое самообольщеніе погружены іудеи, все еще ожидающіе своего Мессію и въ то же время крѣпко держащіеся за своего Моисея; испанцы не хотятъ никому ни шагу уступить въ дѣлѣ военной славы; германцы бахвалятся своимъ богатырскимъ ростомъ и знаніемъ тайнъ магіи. Къ чему, впрочемъ, пускаться въ подробныя перечисленія, когда и безъ того ясно, сколько удовольствія доставляетъ всѣмъ и каждому Филавтія?..