Изъ одной комнаты Отель-де-Виля.
Изъ Отель-де-Виля!... -- И такъ, я уже здѣсь. Невыносимый поѣздъ совершонъ. Площадь тутъ, и подъ моимъ окномъ кровожадный народъ горланитъ, ждетъ меня, хохочетъ.
Какъ ни крѣпился, какъ ни съеживался, сердце мнѣ измѣнило. Когда я увидѣлъ поверхъ головъ эти двѣ красныя руки съ чернымъ треугольникомъ на концѣ, возвышающiяся между двухъ фонарей набережной, сердце мнѣ измѣнило. Я потребовалъ позволенiя сдѣлать послѣднее признанiе. Меня привели сюда и пошли искать какого-нибудь королевскаго прокурора. Теперь я жду его; хоть что-нибудь да выиграно.
Вотъ какъ это было:
Пробило три часа, и мнѣ объявили, что уже пора. Я дрожалъ, какъ-будто не объ этомъ одномъ думалъ цѣлые шесть часовъ, шесть недѣль, шесть мѣсяцевъ. На меня это произвело впечатлѣнiе чего-то вовсе неожиданнаго.
Опять повели меня по разнымъ корридорамъ, по разнымъ лѣстницамъ. Втолкнули меня въ нижнемъ этажѣ, между двухъ сторожекъ, въ какую-то залу, темную, тѣсную, едва освѣщаемую дождливымъ и туманнымъ днемъ. Посерединѣ стоялъ стулъ. Мнѣ велѣли садиться; я сѣлъ.
У дверей и вдоль стѣнъ стояло нѣсколько человѣкъ, не считая священника и жандармовъ; кромѣ-того, въ ней еще были три человѣка.
Первый, повыше и постарше, былъ мужчина плотный и краснолицый. Одѣтъ въ сюртукъ, на головѣ помятая треугольная шляпа. Это онъ.
Это палачъ, слуга гильотины. Двое другихъ были уже его слуги.
Только что я сѣлъ, двое другихъ, какъ кошки, подкрались ко мнѣ сзади; потомъ вдругъ я почувствовалъ холодъ стали въ волосахъ, и ножницы зачикали у меня надъ ухомъ.
Волосы, подрѣзаемые какъ ни попало, падали прядями на плеча мои, а человѣкъ въ треугольной шляпѣ тихохонько смахивалъ своею жирною рукою.
Кругомъ шептались.
А на дворѣ гудѣлъ страшный шумъ, какъ-будто какое-то сотрясенiе раскачало воздухъ. Я думалъ сначала, что это рѣка; по хохоту, который раздавался, я узналъ, что это была толпа.
Молодой человѣкъ, писавшiй у окна въ своемъ портфелѣ, спросилъ у одного изъ тюремщиковъ: какъ называется то, что теперь дѣлаютъ. -- Туалетъ осужденнаго, отвѣчалъ тюремщикъ.
Я понялъ, что это все будетъ въ завтрашней газетѣ.
Вдругъ, одинъ изъ прислужниковъ палача снялъ съ меня жилетку, а другой схватилъ обѣ мои опущенныя руки, прикрутилъ ихъ къ спинѣ, и я почувствовалъ, какъ узелъ веревки медленно, въ нѣсколько оборотовъ смыкалъ мои кулаки. Между-тѣмъ, другой развязывалъ мнѣ галстухъ. Батистовая рубашка, единственная тряпица, оставшаяся у меня отъ прежняго житья, заставила его какъ-будто колебаться, потомъ онъ сталъ отрѣзывать воротничокъ.
При этой чудовищной предосторожности, отъ прикосновенiя стали, трогавшей мою шею, локти мои вздрогнули, и я глухо заскрежеталъ зубами; рука палача задрожала. -- Милостивый государь, сказалъ онъ мнѣ, извините! Не причинилъ ли я вамъ боли? -- Эти палачи такой кроткiй народъ.
Толпа ревѣла все громче и громче.
Краснолиций толстякъ поднесъ ко мнѣ платокъ, смоченный уксусомъ. -- Благодарю васъ, сказалъ я как только могъ громче, не надо; я чувствую себя хорошо.
Тогда одинъ изъ нихъ нагнулся и тонкой веревкой связалъ мнѣ ноги, такъ что я могъ дѣлалъ только маленькiе шаги. Конецъ этой веревки былъ соединенъ съ тою, что связывала мнѣ руки.
Потомъ толстякъ накинулъ мнѣ на спину куртку, и связалъ рукава ея подъ моимъ подбородкомъ. Все, что нужно было сдѣлать, сдѣлали.
Тутъ священникъ подошолъ ко мнѣ съ распятiемъ: -- пойдемте, сынъ мой, сказалъ онъ мнѣ.
Тогда помощники палача взяли меня подъ-руки; я всталъ, пошолъ; я былъ очень-слабъ и спотыкался, какъ-будто у меня на каждой ногѣ было по два колѣна.
Въ эту минуту, наружная дверь отворилась настежъ. Бѣшеные крики, холодный воздухъ и бѣлый свѣтъ, все это вмѣстѣ хлынуло на меня. Изъ глубины темнаго корридора я вдругъ увидѣлъ все разомъ: сквозь дождь тысяча ревущихъ головъ, толпившихся въ безпорядкѣ на главной лѣстницѣ палаты; на-право, наравнѣ съ мостовой, рядъ жандармскихъ лошадей, стоявшихъ подъ низкими воротами, отчего мнѣ видны были только ихъ ноги и груди; прямо противъ себя отрядъ солдатъ въ боевомъ порядкѣ; на-лѣво заднюю часть телѣги, къ которой прислонена была крутая лѣстница. Отвратительная картина, хорошо обрамленная тюремною дверью.
Для этой страшной минуты я скоплялъ въ себѣ всю свою бодрость. Я сдѣлалъ три шага и былъ на порогѣ корридора.
-- Вотъ онъ! вотъ онъ! заревѣла толпа. Наконецъ, онъ выходитъ! Подъ самымъ носомъ у меня били въ ладоши. Самый любимый король -- и тотъ былъ бы, кажется, холоднѣе встрѣченъ.
Телѣга была обыкновенная, съ испитою клячей и съ возницей въ синей блузѣ съ красными разводами, какъ у бисетрскихъ огородниковъ.
Толстякъ въ треугольной шляпѣ полѣзъ въ нее первый. -- Здравствуйте, господинъ Сансонъ! кричали ребятишки, цѣплявшiеся за рѣшотчатую ограду. -- За нимъ послѣдовалъ его помощникъ. -- Браво, Марди! снова заорали ребятишки. Оба они сѣли на передней скамейкѣ.
Очередь дошла до меня: я влѣзъ съ довольно-твердымъ видомъ. -- Славно идетъ! сказала одна женщина возлѣ жандармовъ. Эта жестокая похвала придала мнѣ бодрости. Священникъ сѣлъ со мною рядомъ. Меня посадили на задней скамейкѣ спиною къ лошади. Дрожь взяла меня отъ этой послѣдней внимательности.
Умѣютъ и тутъ быть человѣколюбивыми.
Я поглядѣлъ кругомъ: жандармы спереди, жандармы сзади; а потомъ толпа, и опять толпа; цѣлое море головъ на площади.
Пикетъ конныхъ жандармовъ ждалъ меня у рѣшотчатой ограды палаты.
Офицеръ скомандовалъ. Телѣга, вмѣстѣ съ своимъ кортежомъ, пришла въ движенiе, какъ-будто подталкиваемая ревомъ черни.
Миновали ограду. Когда телѣга повернула къ Мосту Мѣнялъ ( Pont-au-Change ), площадь разразилась криками, съ мостовой до самыхъ крышъ, и мосты и набережныя отвѣчали ей такъ, какъ-будто настало землетрясенiе.
На этомъ же самомъ мѣстѣ, пикетъ, ждавшiй насъ, присоединился къ поѣзду.
Шляпы долой! шляпы долой! кричали вмѣстѣ тысячи ртовъ. -- Какъ для короля.
Тогда я горько захохоталъ и сказалъ священнику: -- у нихъ шляпы, а у меня голову.
ѣхали шагомъ.
Цвѣточная набережная благоухала; день былъ рыночной. Купцы оставили для меня свои букеты.
Напротивъ, не много ближе четыреугольной башни, образующей уголъ дворца, есть трактиры, антресоли которыхъ были полны зрителями, чрезвычайно довольными своими хорошими мѣстами; особенно женщины. День ныньче хорошiй у трактирщиковъ.
Нанимали столы, стулья, помосты, телѣги. Все гнулось подъ зрителями. Продавцы человѣческой крови оглушали криками: -- кто хочетъ мѣсто? -- Бѣшенство овладѣло мною. Я хотѣлъ закричать имъ: кто хочетъ мое?
А телѣга все ѣхала да ѣхала. На каждомъ шагу толпа распадалась сзади нея, и я видѣлъ собственными помутившимися глазами, какъ она снова сходилась въ кучи на другихъ мѣстахъ моего пути.
При въѣздѣ на Pont-au-Change, я случайно оглянулся назадъ съ правой стороны. Взглядъ мой остановился на противоположной набережной, и, по-верхъ домовъ, на башнѣ чорной, уединенной, утыканной скульптурными украшенiями, на вершинѣ которой я увидѣлъ въ профиль два каменныя чудовища. Не знаю, зачѣмъ спросилъ я у священника, что это за башня. Saint-Jacques-la-Boucherie, отвѣчалъ палачъ.
Не знаю, отчего, но не взирая на сумерки и частый и бѣловатый дождь, который стоялъ въ воздухѣ, какъ гигантская паутина, ничто, никакая подробность не ускользнула отъ меня. Каждая изъ нихъ приносила мнѣ свою пытку. Не выразишь словами моихъ ощущенiй.
На самой срединѣ того же Pont-au-Change, который, не смотря на ширину, былъ такъ запружонъ народомъ, что мы едва двигались, ужасъ обуялъ меня. Я сталъ бояться (послѣднее тщеславiе), что упаду въ обморокъ.
Тогда я сталъ развлекать себя, чтобъ быть слѣпымъ и нѣмымъ ко всему, исключая священника, слова котораго, поминутно прерываемыя шумомъ, были едва слышны.
Я взялъ распятiе и приложилъ къ нему: -- Сжалься надо мной, о мой Боже! сказалъ я и старался совершенно уйти въ эту мысль.
Но каждый толчокъ тряской телѣги будилъ меня. Потомъ, вдругъ, мнѣ стало страшно-холодно. Дождь проникалъ мое платье и смачивалъ мнѣ голову сквозь коротко-обстриженные волосы. -- Вы это отъ холода дрожите, сынъ мой? спросилъ священникъ. -- Да, отвѣчалъ я. Охъ, не отъ одного холода.
При поворотѣ съ моста, женщины жалѣли меня за мою молодость.
Мы поѣхали по роковой набережной. Я начиналъ уже ничего не видѣть, ничего не слышать. Всѣ эти голоса, эти головы у оконъ, у дверей, у рѣшотокъ, лавокъ, на фонаряхъ; эти зрители, жадные и жестокосердые; эта толпа, въ которой всѣ меня знали, а я никого не зналъ; эта дорога мощеная и стѣны облицованныя человѣческими лицами... Я опьянѣлъ, одеревенѣлъ, обезумѣлъ. Невыносима тяжесть такого множества остановившихся на васъ взглядовъ.
Я качался на скамьѣ, не обращая даже вниманія на священника и на распятіе.
Среди окружившаго меня шума, я не отличалъ болѣе криковъ состраданiя отъ криковъ радости, смѣха отъ сожалѣнiй, голосовъ отъ шума -- все это сливалось для меня въ одинъ общiй гулъ, который раздавался въ головѣ моей, какъ мѣдное эхо.
Глаза мои машинально читали вывѣски.
Разъ, меня взяло странное любопытство повернуть голову и посмотрѣть къ чему я приближался. Это была послѣдняя бровада духа. Но тѣло отказалось: шея какъ-будто окаменѣла у меня, какъ-будто заранѣе умерла.
Я успѣлъ разглядѣть только съ лѣвой стороны за рѣкою, Нотрдамскую башню, скрывавшую собою другую. Это та, что съ флагомъ. На ней было много народу и оттуда, должно быть, хорошо видно.
А телѣга ѣхала, все ѣхала, а лавки проходили, а вывѣски мелькали, писанныя, рисованныя, позолоченныя, а чернь хохотала и топталась въ грязи, и я отдался чужой волѣ, какъ заснувшiй отдается грезамъ.
Вдругъ, рядъ лавокъ, занимавшихъ глаза мои, прекратился на углу площади; голосъ толпы сталъ громче, рѣзче, радостнѣе; телѣга вдругъ остановилась, и я чуть-было не ткулся носомъ на доски. Священникъ поддержалъ меня. -- Ободритесь! шепнулъ онъ мнѣ. Тогда къ задку телѣги приставили лѣстницу; онъ подалъ мнѣ руку, я сошолъ, потомъ сдѣлалъ шагъ, потомъ повернулся, чтобъ сдѣлать другой и не могъ. Между двухъ фонарей набережной я увидѣлъ страшную вещь.
О, это была дѣйствительность.
Я остановился, какъ-будто уже оглушонный ударомъ.
-- Я имѣю сдѣлать послѣднее признанiе! закричалъ я слабымъ голосомъ.
Меня привели сюда.
Я потребовалъ, чтобъ меня оставили написать духовное завѣщанiе. Они развязали мнѣ руки, но веревка здѣсь, наготовѣ, а остальное внизу.