Секретарь Далькрайкома Северцев принял Трухина, можно сказать, на ходу. Беседа была краткой. Она и не могла быть иной. Во-первых, потому, что Трухин приехал не в день, когда его ожидали и когда ему было назначено, а много позднее.
Во-вторых, секретарь Далькрайкома был сильно занят и на обстоятельный разговор с Трухиным просто не имел времени. Шла срочная подготовка к внеочередной дальневосточной партийной конференции. На конференции первым должен был обсуждаться вопрос о ликвидации перегибов в колхозном строительстве. Вторым вопросом стоял доклад о развитии лесной промышленности на Дальнем Востоке.
— Я бы вас не принял, — строго и недовольно сказал Трухину Северцев. — Но дело ваше исключительное. Почему вы не приехали, когда вас вызывали?
— Я только вчера получил вызов, — ответил Трухин.
Северцев оставил этот ответ без внимания. Много лет тому назад Трухину, назначенному для связи между партизанскими отрядами, действовавшими в иманских лесах, приходилось чуть ли не ежедневно докладывать Северцеву — тогда начальнику политотдела армии. С тех пор они знакомы. Но сейчас не время и не место для этих воспоминаний…
— Что у вас в районе произошло? — строго спросил Северцев. — Расскажите, только кратко.
— С моей точки зрения… — начал Трухин.
— Да, именно с вашей точки зрения, — кивнул головой Северцев. — Продолжайте.
— …в районе была и осуждённая партией гигантомания, и погоня за процентами коллективизации, и административный нажим. Всё это можно рассматривать как ошибки заблуждающихся людей. Но это не было заблуждением.
— Вы так думаете? — пристально, пытливо взглянув на него, спросил Северцев.
— Да, — твёрдо ответил Трухин.
— А почему вы обезоружили работника райкома? — вдруг спросил Северцев.
— Я, наверно, погорячился, — сказал Трухин. "Смирновка! — пронеслось у него в голове. — Пускай я буду за неё наказан!"
— Какое же право вы имели обезоруживать? Вы что там, осуществляли исполнительную власть? — продолжал строго спрашивать Северцев.
— Нет.
— Так в чём же дело?
— Я просто погорячился, — промолвил Трухин. "Спартизанил!" — хотел он сказать, но сдержался.
— "Просто"! — воскликнул Северцев. — Просто ничего не бывает. Расскажите, как было дело. Так сказать, передайте обстановку всего происшествия, — насмешливо добавил он.
Трухин рассказал.
— А что, Трухин, — проговорил Северцев, когда рассказ был закончен, — если бы вот теперь всё сначала повторилось, что бы вы сделали? Да, да, именно теперь. — Секретарь крайкома выжидающе смотрел на него.
Горячая волна прихлынула к сердцу Трухина. Чтобы Стукалов снова размахивал револьвером перед крестьянами!
— Я бы и теперь всё равно его обезоружил, товарищ секретарь крайкома, — упрямо нагнув голову, ответил Трухин. — Полагаю, что психопатам нельзя давать револьверы..
— Так, — побарабанив пальцами по столу, сказал Северцев. — Всё ясно, Трухин. Ну что же… Можете идти. Подробнее поговорим после конференции. Вы в городе? Оставьте у помощника адрес, вас вызовут.
На этом беседа была закончена.
У Сафьянниковых, где Трухин, по своему обыкновению, остановился, свояченица, Екатерина Фёдоровна, спрашивала его о здоровье сестры, ребятишек. Трухни отвечал машинально. Екатерину Фёдоровну в особенности интересовало, как там, в тайге, в леспромхозе, живёт её приёмная дочь Вера Морозова.
— Ты видел её? — спрашивала она.
Трухин, когда был в леспромхозе, видел Веру Морозову, но ни о чём её не расспрашивал. Он ведь не думал ехать в Хабаровск. Ему тогда казалось, что он приехал в леспромхоз и застрянет здесь надолго. Но вышло иначе.
Екатерина Фёдоровна уже заметила состояние, в котором он находился. "Что с ним?" — думала она. А Трухин, посидев немного у Сафьянниковых и выпив стакан чаю, пошёл бродить по городу. Ему надо было собраться с мыслями.
Неужели он до сих пор поступал неправильно? Впервые эта мысль со всей беспощадностью возникла в его мозгу. "Может быть, я ошибся в чём-то коренном, главном, что мне пока неизвестно, но известно другим, и больше всех секретарю крайкома?" — спрашивал себя Трухин.
Он бродил дотемна по хабаровским улицам, наконец вышел к площади Свободы. Приподнятая над близлежащими улицами, как широкий, ровно срезанный по вершине холм, площадь эта была примечательна тем, что здесь всегда собирались митинги и демонстрации. Была тут и братская могила партизан. А недавно установили памятник Владимиру Ильичу Ленину. Трухин хорошо помнит день, когда на этой вот площади он стоял в войсках на холодном, дующем с Амура ноябрьском ветру. Были тогда и парад, и демонстрация, но особые: армия, только что освободившая край от японцев и белогвардейцев, проголосовала своим оружием за то, чтобы отныне раз и навсегда была на всём русском Дальнем Востоке советская власть..
Движимый ли этими воспоминаниями или желая подольше остаться в одиночестве, Трухин с улицы поднялся по широким ступенькам на высоту холма и огляделся. Площадь была пустынна. Вечерело. Трухии подошёл к скромной ограде братской могилы. Минут пять он постоял над ней. Среди других здесь похоронен Иван Морозов — отец Веры Морозовой… Трухин снял шапку. И то самое чувство торжественной грусти, которое сопутствует нашей памяти об ушедших героях, с могучей силой захватило Трухина. Он поднёс шапку к глазам… И уже хотел домой идти, но вспомнил, что ещё не видел памятника вблизи.
Сложенный из полированного чёрного гранита, был он пятиметровой высоты, но эта высота умерялась хорошо найденными пропорциями. Фигура Ленина с рукой, поднятой в ораторском жесте… "А вон там доска, и на ней надпись", — заметил Трухин. Он подошёл ближе. На доске, впаянной в гранит постамента, стояло:
"Десять-двадцать лет правильных соотношений с крестьянством и обеспечена победа в всемирном масштабе (даже при затяжке пролетарских революций, кои растут), иначе двадцать-сорок лет мучений белогвардейского террора".
И подпись, характерная ленинская подпись.
Трухин прочитал надпись и повторил её про себя. Его всегда удивляла, восхищала, радовала мощная динамическая сила ленинской фразы. Сейчас он повторил эту ещё раз, не особенно вдумываясь в смысл. Но вдруг в его мозгу, в самом глубоком его сознании, словно темнота разорвалась и брызнул яркий, ослепительный свет. Радость открытия охватила его.
— "Десять — двадцать лет правильных соотношений с крестьянством", — прошептал он. "Какое это гениальное предупреждение тем живым и действующим силам созданной им партии, которые сейчас ведут вперёд его дело! "Правильных соотношений с крестьянством"… "Правильных".. А мы что делали? Куда бы это могло нас привести?"
Трухину услужливо пришёл на память пример из учебника политграмоты: Вандея… "Нет, что там эти старые примеры, здесь всё грандиознее и касается непосредственно нас! Касается будущего нашей революции, быть нам или не быть. Вот пропасть, перед которой мы во-время остановились. Это была опасность смертельная. Сталин политически выразил её для нашего времени: опасность разрыва союза рабочего класса с крестьянством". "Иначе двадцать — сорок лет мучений белогвардейского террора", — вновь прочитал он на доске. Перед мысленным взором Трухина прошли события недавние. Провокация на КВЖД; общее тревожное состояние… Граница рядом. Выходящие на Уссури белогвардейцы, Смирновка… Да, Смирновка. "Так как же Смирновка?" — задал он вопрос и в этот же миг увидел себя словно со стороны. Увидел, как был на хлебозаготовках в Кедровке, какую борьбу выдерживал в райкоме, и снова — как обезоруживал Стукалова. "А я ведь правильно ответил секретарю крайкома. В гражданскую войну я бы при сходных обстоятельствах Стукалова расстрелял"… В эту минуту он всё заново пережил — от первых столкновений с Марченко до сегодняшнего разговора с Северцевым. И все события, бывшие до этого у него в голове в каком-то хаотическом, беспорядочном нагромождении, обрели теперь ясность, строгую закономерность и взаимосвязь, получили глубокое, единственно возможное объяснение.
Трухин ещё раз уверился, что в главном, решающем он поступал и поступает правильно…
Поздним вечером вернулся он на квартиру. "Уехать бы теперь домой", — думал Трухин. Но ему непременно надо было дождаться конца конференции.
Конференция была бурной. В докладе Северцева, напечатанном в газетах, приводились многочисленные факты искривления партийной линии в колхозном движении. Об Иманском районе там было сказано в ряду других. Но в краевой газете была напечатана, кроме того, корреспонденция Широкова из Иманского района, в которой критиковался райком, Марченко и Стукалов. Упоминалось также, о Трухине — как о человеке, отстаивавшем правильную линию партии.
Степан Игнатьевич пошёл в крайком в первый же день конференции, он не мог усидеть на квартире, не мог остаться совершенно, в стороне.
Заседания шли в здании крайкома. В перерыв, после доклада Северцева, делегаты конференции заполнили коридоры, широкие пролёты каменных лестниц и вестибюль внизу. Трухин, хотя и не был делегатом, пришёл, чтобы увидать знакомых. В вестибюле крайкома стоял сдержанный говор.
Среди делегатов были партийные работники из Забайкалья и Амурской области, с низовьев Амура и тихоокеанского побережья. Дальневосточный край недаром назывался необъятным. Области и округа его равнялись по территории иным европейским странам. В них входили и такие отдалённые районы, где новая, советская жизнь по-настоящему только началась, и такие, которые шли уже на уровне передовых в стране.
Вот встретились друзья — они пересыпают свою речь громкими восклицаниями: "А помнишь?", "А знаешь?" Потом они разъедутся. Через год, а может быть, через два они снова встретятся. А не встретятся — услышат друг о друге. Это уж непременно. Кто-нибудь где-нибудь да скажет: "А ты знаешь, такой-то…" — и поведает при этом последнюю новость о товарище. Но бывает и так, что промелькнёт в газете скромный некролог. Короткая строчка известит: "Погиб на боевом посту". В мгновение ока вспомнится всё, что было пережито вместе с товарищем, пройдёт перед мысленным взором, может быть, и какой-то важный этап собственной жизни. И пожалеешь, и поскорбишь: вот ведь ушёл, и следующей встречи уже не состоится. А пока живы и работаем — достаточно взгляда на друга или одного слова с ним. Как будто локтем к его локтю прикоснёшься…
И Трухин в вестибюле встретил двух-трёх своих старых товарищей. С одним он партизанил ещё в Забайкалье, с другим работал вместе, с третьим подружился на отдыхе. Знакомый Трухину работник одного из райкомов партии на Нижнем Амуре сказал:
— Северцев поминал тебя в докладе. Вот его слова, я их запомнил: "В Иманском районе хотели уничтожить честного коммуниста Трухина, который выступал против перегибов". Было это?
Трухин не успел ответить. Услышав разговор, подошёл незнакомый ему делегат.
— Так это ты Трухин? — спросил он. — Это тебя проработали в Иманском районе? У вас секретарём райкома такой сановитый тип — Марченко. Я его знаю как облупленного. Мы с ним вместе учились в Ленинграде, он ещё там путался с правыми…
— Выходит по пословице: собака вернулась к своей блевотине, — жёстко сказал знакомый Трухину делегат.
Его товарищ передавал подробности фракционных увлечений Марченко, а Трухин думал: "Не зря я подозревал это. Оказывается, существуют и доказательства "старых порочных связей".
Конференция продолжалась два дня. После неё Марченко в Иман не вернулся. Трухина снова вызвали к секретарю Далькрайкома. На этот раз беседа была продолжительной. Трухин узнал, что вызов ему был послан сразу после получения письма Клюшниковой. Старая коммунистка, не согласная с позицией Марченко в отношении Трухина, написала об этом в крайком.
Северцев подробно расспросил Трухина об Иманском леспромхозе, кое-что записал в настольный блокнот.
— Поработайте в леспромхозе, — сказал Трухину Северцев. — Лес в настоящих условиях — тоже фронт, недаром краевая конференция им занималась… А на Иманский райком мы рекомендуем Клюшникову — пока что, до очередной конференции, — добавил он, прощаясь.