"Дальний Восток! Матушки, где же это? Наверно, шибко уж далеко, потому так и прозывается, — думала Аннушка, получив первое известие от Егора. — И чего они туда заехали? Что за причина была мужику туда тащиться?"
Аннушка очень хорошо помнила раннее утро на рассвете, когда уезжал Егор, и то острое чувство тревоги и страха, что овладело ею тогда. Постояв на улице, пока не затих и последний звук дребезжавшей по дороге телеги, с которой ушёл Егор, она с сиротливой тоской подумала о себе и своих детях. С этим чувством Аннушка вернулась тогда с улицы, села на лавку и просидела неизвестно сколько неподвижно. Вот она и осталась одна в своей избе — теперь уж подлинно полной хозяйкой! Все эти годы в замужестве Аннушка ничего другого не знала, кроме своих чисто женских забот. Мужские дела её не касались. А теперь ей придётся самой во всё вникать и за всё отвечать. И пашню вспахать, и хлебы испечь, и починить ребятишкам обутки — всё самой, всё одной. Было отчего пасть духом. Но она и это преодолела. В конце концов, ведь она была крестьянкой крепкой сибирской породы. Умела при необходимости быть и пахарем и могла с лошадьми управляться. Во всяком случае учиться ей тому, как навить воз сена или поле заборонить, не требовалось; она всё это знала ещё с девичества. Да, наконец, не она первая и не она последняя осталась в таком положении! Сидя на лавке, она уже прикидывала мысленно, что будет делать завтра и в ближайшую неделю. Потом бросила взгляд на спящего Ваську — вихрастого, с упрямым лбом.
— Помощник мой, — прошептала Аннушка, и слёзы навернулись на глаза.
С первым лучом солнца Васька проснулся. Об отце он даже не спросил: как и всегда, он всё понял, но как-то по-особому был ласков с матерью и в этот и в последующие дни. Хмурился по-взрослому, когда уговаривал маленькую свою сестрёнку и требовал, чтобы она слушалась матери.
— Мы теперь одни — поняла? У, непонятливая! — сердился Васька.
Зойка таращила на него голубые свои глазёнки.
Через неделю после отъезда мужа Аннушка зашла к Парфёновым. Жена Терехи Агафья, пожилая женщина в широкой чёрной юбке и в повойнике, под которым не видно было её седых волос, сучила пряжу. Мишка починял хомуты. В избе у порога, между стеной и спинкой кровати, копошился на брошенной тут соломе недавно родившийся ягнёнок. Иногда он нежно блеял или, мотнув головой, становился на нетвёрдые ещё ноги и, уставив на Агафью выпуклые глаза, шёл на стук веретена.
— Бря! Куда ты, кшш! — махала на него рукой Агафья.
Мишка смеялся. Парень был весь в отца — такой же большой, широкоплечий, чуть сутулый, с мощными кистями рук, только шея у него была по-юношески гибкая, но смуглое лицо начало уже приобретать черты мужественности. Мишке шёл девятнадцатый год.
Аннушке хотелось расспросить его, как доехали мужики до города.
— Ничего, — ответил парень односложно, как отец.
На Аннушку повеяло тишиной и покоем. С таким молодцом хорошо матери… "Скорей бы уже мой вырастал".
— А ты видал, как они на паровоз-то садились? — спросила она, чтобы завязать разговор.
— Не на паровоз, а на поезд, — поправил Мишка и, взглянув на Аннушку, усмехнулся. "Чудачка! Не знает, что люди ездят не на паровозе, а на поезде, в вагонах".
Аннушка воскликнула:
— Ой, Миша, ты пошто меня переговариваешь? Я и верно не знаю, какие поезда бывают. Сроду не видала.
— Постыдился бы! — с упрёком сказала сыну Агафья.
Мишка смутился.
— Они, тётка Анна, без меня уехали. Я их только привёз в Каменск, на подворье, а сам скорее домой. Тятька не велел мне в городе-то проживаться…
Взглянув на ходики, он вдруг поднялся.
— Ты куда? — перестала прясть Агафья.
Парень ничего не ответил, взял шапку с гвоздя, надел тужурку и вышел.
— Беда с ним! — сказала Агафья. — Не будет он меня слушаться, — в лице её мелькнуло что-то похожее на отчаяние и страх. — Вот, гляди, богу уже не молится. Налопался ныне, из-за стола вышел, а перекреститься — ровно у него рука отсохнет. Небось при отце-то молился. Тот как взглянет на него строго, он сейчас же всё делает. А тут неделя прошла, как отец уехал, а он уж из воли стал выбиваться… В клуб теперь пошёл!
— Ну что ты, тётка Агафья, — сказала Аннушка. — Миша у вас смирный. А в клуб — так ведь молодой!
— То-то вот, надо бы его женить, а не успели, — сказала Агафья. — Старой уж я делаюсь, надоело одной-то крутиться в доме. Думала невестушку взять, да старика теперь вот унесло бог знает куда! А одна-то я с ним совладаю ли? Вон он опять с Перфильевой Глашкой зачал ходить. Сам-то гневался, дак он крадче… А теперь уж не боятся. Сказывают, на вечерках-то всё с ней крутится.
Отец-то не хотел, чтобы он ходил с ней, — да разве послушает? Ох, господи ты боже мой! — протяжно вздохнула Агафья. — Жена бы его к месту приторочила… А то ходит и ходит. С Николаем Парфёновым связался, — продолжала жаловаться Агафья на сына. — Ровня ли он ему? Того гляди, собьёт куда-нибудь…
"Куда же он может его сбить?" — хотела сказать Аннушка и во-время остановилась. "В артель! Вон куда! Батюшки! Ну конечно, Агафья думает, что Николай Парфёнов может сбить её сына в артель! Вот, значит, почему она так тревожится!" И Аннушке стало смешно. "Наделали суматохи с этой артелью, — думала она. — Да и Глашка-то и Перфил в артели… Ну, не удержит Агафья сына! Не успел отъехать Тереха — беда в доме! Ну, мой-то может быть спокоен… Меня-то никто не собьёт!"
При этой мысли она тут же вспомнила почему-то Ефима Полозкова.
Попрощавшись с Агафьей, она вышла. На улице уже стемнело. Было тихо, безветренно, огней ещё не зажигали.
Но почему-то повсюду стучали щеколды, скрипели калитки. Мимо неё торопливо проскальзывали тени.
Вначале Аннушка не обратила на это особого внимания. Её занимали свои мысли.
А не зайти ли к Полозковым? Такие хорошие соседи. А не виделись, наверно, с осени. Как поссорились тогда с Федосьей, так до сих пор и не помирились. То ли некогда было, то ли случая не было. Конечно, жена Ефима не очень-то её любит. Таит ревность. Чует, что муж-то её носит в сердце занозу… И виной старая любовь к Аннушке. При этой мысли у неё загорелись щёки, и ей непременно захотелось зайти к Полозковым.
Уж очень ей хотелось посудачить хоть с кем-нибудь о своевольстве Мишки и обсудить возможные беды, которые грозят семье Терехи…
Будет уж совсем нехорошо с её стороны, если она всё подмеченное ею у Парфёновых выложит кому-нибудь другому, а не близкой соседке.
Она направилась к избе Полозковых, и с каждым шагом какая-то тревога всё больше овладевала ею. Пробегающие куда-то люди не обращали на неё внимания. Отрывистые вопросы, встревоженные голоса. Что случилось? Что переполошило деревню?
Надо узнать у Полозковых. Ефим, он теперь всё первый знает!
Она вбежала на крыльцо и, торопливо постучав щеколдой сеней, распахнула дверь в избу.
Войдя в избу Ефима, Аннушка удивилась. Никого из взрослых не оказалось. Дочки Ефима сидели рядком на лавке и пели тонкими голосками.
— Тётя Нюра пришла, тётя Нюра! — бросилась к Аннушке меньшая девочка, Уленька, и обхватила её ручонками.
Аннушка нагнулась и поцеловала её. Старшая, Настенька, сидела смирно на лавке и светилась всем своим лицом навстречу Аннушке; дети Ефима любили ласковую соседку.
— Где мама? — спросила Аннушка старшую девочку.
— На собранье побежала, — ответила Настенька. — И мама, и тятя.
"На собранье? — ещё больше встревожилась Аннушка. — Ну, мужики, те нынче по собраньям то и дело шляются. А бабы чего туда попёрлись? Им-то там чего надо?" Аннушка сама никогда не ходила ни на какие собрания. "Это дело мужское", — думала она. Что же теперь-то случилось? И вдруг сильнейшая тревога охватила её и сжала ей сердце. "Господи! Уж не война ли? А я тут стою!" И ей вмиг представилось самое страшное: муж её, Егор, попадает на войну, а она остаётся тут с малыми ребятами. "Васька, какой он ещё работник! Ребёнок совсем…" Аннушка помнила, как провожали на германскую войну её отца, как убивалась мать. Отца убили на войне, а мать умерла от тоски и горя, не доживя веку… Аннушка приложила руку к сильно забившемуся сердцу и побежала домой. Ребятишки спокойно спали на кровати. "Как их оставить? Проснутся да ещё испугаются!" Но мысли о том страшном, что ей представилось, победили и это опасение.
— Ничего, я скоро, — шепнула Аннушка в темноту.
Она перекрестила ребятишек, закрыла избу и пошла по тёмной улице к кармановскому дому, где, как она знала, постоянно бывали теперь всякие собрания.
"Сталин колхозы отменил! В газете написано!" Пущенный кем-то, слух этот с быстротой молнии облетел всю Крутиху. Говорили, что организованная ещё год тому назад партизанами в Кочкине сельскохозяйственная коммуна уже разошлась: вступившие в неё будто бы уже забрали всяк своё имущество. Всё это, может быть, и так, но надо удостовериться во всём своими глазами! Где газета, в которой написано про отмену колхозов? Говорят, её не достанешь сейчас ни за какие деньги; в Кочкине её видели только те мужики, которые сами "сбегали", как говорят здесь, в Каменск. Вот и горе, что далеко Крутиха от тракта и от железной дороги! Говорят, в городах радио есть. За тысячу вёрст слыхать! Сидит человек где-нибудь, а всё слышно, что он скажет. Хоть и трудно в это поверить, да нынче всяких чудес навыдумывали люди. До всего дошли!
Но где же всё-таки достать газету?
Несколько крутихинских мужиков, остановившись посредине улицы, переговаривались между собою.
— Может, в Кочкино послать? — сказал Савватей Сапожков.
"Неужели правда, что артели у нас больше не будет?! — думает он, и в груди у него становится холодно. Ему всё вспоминается, как пахал он прошедшей весной артельную пашню за столбами. А осенью с этой земли какой взяли хороший урожай! Никогда во всю жизнь не было ещё столько хлеба у Савватея. "Какая пшеница родилась! Неужели всё это прахом пойдёт? Что же, опять всяк по себе?" Савватею кажется, что он привык к артели, и в слух, что колхозов не будет, он не верит. Но его всё же разбирает сомнение.
— Толкуют же тебе, что кочкинские сами бегали за газетой в Каменск, а ровно не понимаешь! — раздражённо бросает Кузьма Пряхин.
"Ходили ко мне, уговаривали! — думает он со злобой на себя. — Учителки эти молоденькие! Петька Мотыльков! Уговорили, дурака! Кто тебе велел в артель записываться? Жил бы да жил! Так нет, полез". И Кузьма злится ещё пуще.
— Попросим, пускай поделятся с нами кочкинские, — продолжает своё Савватей. — Пускай дадут газету-то.
— Дадут, да, глядишь, не ту. — Это вставил своё словечко подошедший к мужикам Никула Третьяков. Он робко моргает глазами.
— Как это не ту? Чего ты мелешь! — сердито говорит Савватей.
— Дадут, да, может, фальшивую? — вступает в раз-говор Никодим Алексеев. Он из зажиточных, позже других вступил в артель. Когда-то Никодим бывал на сборищах у Селивёрста Карманова.
— Как это фальшивую? — повёртывается к нему Савватей.
— Так говорится… Может, фальшивая газетка-то, — мямлит Никодим и отводит глаза.
— А верно, мужики, надо что ни на есть правильную газету достать, чтобы всё до точки в ней было! Чего в самом-то деле! — кричит Кузьма Пряхин.
— Не ори, — говорит ему Савватей. — Что ты орёшь? Про фальшивую газету завели… Это не старый режим, чтоб народ обманывать!..
Савватея перебили голоса:
— А зачем в Кочкино-то ездить!
— У нас газеты и свои получают!
— Небось Ларька Веретенников выписывает. Мужик грамотный…
— Парфёнов Николай! Григорий…
— Гришка! — усмехнулся Никодим. — Ждите, этот пояснит!
— Айда в сельсовет! Узнаем…
— Ловко, ежели колхозы-то отменят! — снова раздался насмешливый голос Никодима. — Вот наши-то комячееш-ники тогда поковыряют в зубах!
"Чего он радуется?" — думал Савватей.
— Уговаривали дурака: "вступай" да "вступай"! "Записывайся"! А которых чуть не силком! Эх! — Кузьма Пряхин сдёрнул с головы шапчонку в сильнейшем волнении. — Чёрт её бей, эту жизнь!
Савватей, теперь уже молча, угрюмо шёл впереди всех, словно вёл мужиков за собой.
У сельсовета собиралась толпа. Снова — и в который уже раз на протяжении одного только минувшего года — забурлила Крутиха. Воевали крутихинцы не только сами с собою и между собою, но приходилось некоторым из них выдерживать настоящие баталии и с собственными жёнами.
— Что я говорила тебе, паразит! Говорила! Ага-а! — торжествующе кричала Перфилу Шестакову его жена на всю улицу. — А ты меня не послушал! У-у, идол, навязался на мою голову! Чтоб ты сдох, окаянный!
— Погоди… чего ты кричишь, ей-богу! — морщился от пронзительного голоса Перфил. — Надо всё толком узнать.
— Иди забирай корову сейчас же!
— Далась тебе корова. Чуть чего — корова! Тут большая политика, а у неё одно на уме! Да ведь не газеты же она читает, корова, а сено жуёт! Ну и пущай жуёт — тебе жалко? — артельное…
Шестачиха принялась плакать.
— Жизнь мне заел! — выкрикивала она сквозь слёзы. — Другие, мужики как мужики, а мой как болван какой-то! Вон Тереха Парфёнов небось не полез ни в какую артель. И Егор тоже! Поумнее тебя мужики! На заработки поехали! Тереха-то коней каких купил, погляди! А ты… Вот артель-то ваша разлетится, что ты тогда делать станешь?
— Не может того быть, — сказал Перфил.
— Вот увидишь! Небось Гришка, Ларион и другие прочие в сторонку отбегут, а вы, дураки, будете отдуваться!
— Не может того быть! — не сдавался Перфил.
Ефим ещё меньше, чем Перфил, поверил слуху, что артели больше не будет. Только на короткое время Ефиму подумалось привычно, что ему отчаянно не везёт в жизни. Хотел жениться в молодости на любимой девушке, а её перехватил другой. В хозяйстве всё время не ладилось. А теперь вот в артель вступил, думал, что лучше будет, а тут вон оно что оказывается. Неужели это правда?
Вместе с женой в толпе крутихинцев стояли они, испуганные и смятенные, во дворе бывшего кармановского дома. Глухой ропот, как прибой, накатывался и рос. Раздавались выкрики:
— Кончать надо всё к чёртовой матери!
— Замутили народ зря!
— Теперь вот расхлёбывай!
— Айда, ребята, пошли! Скот надо забирать!.
Но толпа не двигалась. И выкрики эти неслись словно поверх её, а в самой толпе люди шумели, размахивали руками и всё больше разбивались на отдельные кучки.
На крыльцо из дома вышел Гаранин. Уже начинало темнеть, но можно было хорошо видеть его. Он стоял в своей барашковой шапке и в городском пальто, застёгнутом на все пуговицы. На лице у него было сосредоточенное выражение.
— Граждане! Товарищи! — сказал он негромко.
Толпа колыхнулась.
— Тише! — раздались голоса.
— Рабочий это!
— Рабочий говорит!
Гаранин продолжал:
—.. Пущен слух, что будто колхозов не будет. Не верьте этому! Это кулацкие побасёнки. Колхозы у нас есть и будут!
Гаранин приостановился и сказал обычным, будничным тоном:
— За газетой поехали, сейчас должны привезти. Спокойно, товарищи! Порядочек!
Гаранин спустился с крыльца вниз, и его тотчас поглотила толпа…