За газетами в Кочкино Григорий решил съездить сам. Конечно, можно было бы послать Иннокентия Плужникова, но Григорию хотелось непременно самому побывать в райкоме и заехать к Нефедову — председателю Кочкинской партизанской коммуны.
За несколько часов до того, как возбуждённые слухами крутихинцы стали собираться у правления колхоза, Сапожков, Гаранин и Тимофей Селезнёв сидели здесь и советовались, что им делать: ограничиться ли только читкой газеты или провести собрание?
— Там будет видно, — сказал Григорий. — Назначайте пока собрание.
Вошёл Ларион. Вид у него был растерянный.
— Слушай, Григорий Романыч, — заговорил он, — я прямо не знаю, что и подумать! В деревне-то чего болтают… Будто артелям конец?
— Не беспокойся, — сказал Гаранин, — партия наши интересы не нарушит.
Он вытащил из кармана круглые металлические часы с блестящим циферблатом и посмотрел время.
— До вечера ты должен вернуться, — сказал он Григорию. — Да быстрее! А мы тут будем готовиться к собранию.
Григорий уехал, а Гаранин, Тимофей Селезнёв и Ларион остались в сельсовете.
— Какую пропаганду пустили! — продолжал удивляться Ларион. — Дескать, колхозы отменяются. — Он усмехнулся и посмотрел на Тимофея.
— А всё-таки что там есть, в этой статье? — спросил Тимофей, взглянув на Гаранина.
— А уж что-нибудь такое, что укрепляет колхозы! Порядочек! — Гаранин взмахнул рукой, словно отделяя то несущественное, что до этого было сказано, от того важного и значительного, к чему они ещё минуту пришли.
Конечно, колхозы есть и будут — это совершенно ясно. Иначе зачем он, квалифицированный рабочий, коммунист, торчал бы здесь, в этой деревне! Но народу надо объяснить, чтобы не создавалось паники.
Гаранин крепко помнил, как его вызвали в Бакинский горком партии. В кабинете секретаря горкома сидело человек пятнадцать — коммунисты, отправляемые в деревню. Среди них было двое знакомых Гаранину — мастер азербайджанец Джафаров с четвёртого нефтепромысла и слесарь вспомогательных мастерских Иван Волощук. Гаранин поздоровался с ними.
"Ну что, браток, едем?" — сказал Волощук.
Гаранину приходилось работать с ним когда-то рядом, чуть ли не за одними тисками.
"Поедем, — ответил, он. — Тебя куда отправляют?" — "Не знаю. Мне бы на Украину хотелось, я там родился".
Азербайджанец Джафаров, блестя чёрными глазами, сказал, что его, вероятно, отправят в какой-нибудь здешний сельскохозяйственный район. "На хлопок! Тоже нужно". — "Правильно", — сказал Волощук.
Почему-то этот разговор тогда со знакомыми рабочими запечатлелся в памяти Гаранина. Раньше и Волощук и Джафаров встречались ему среди других людей на промысле, и он никак их не отличал. А теперь они стали ему очень близки — ведь на них, как и на него, пал выбор партийной организации. Об этом говорил тогда и секретарь горкома.
"Из производственных парторганизаций нашего города, — сказал он, — мы выбрали лучших, проверенных товарищей. Их и посылаем в деревню. Помогите крестьянам прочно и окончательно встать на путь социализма. Не уроните чести славного бакинского пролетариата. Помните, что вы — члены той партийной организации, где начинал свою революционную деятельность товарищ Сталин…"
Гаранин и Волощук в группе бакинцев приехали в Москву и явились в Центральный Комитет. Волощук, как и сам предполагал, получил назначение на Украину, а Га ранин, к полной своей неожиданности, в Сибирь, о которой он только читал и представлял её себе, подобно многим: другим людям, родившимся в европейской части страны, краем глухим, лесным, где по улицам деревень и даже городов ходят медведи. Это наивное его представление о Сибири, конечно, сразу же рассеялось, тем более что попал он в степной район.
И сейчас вот он сидит здесь, вдали от своей жены и детей, от привычных ему людей, смотрит на медлительного и умного крутихинского мужика Тимофея Селезнёва, на энергичного, дельного Лариона Веретенникова и думает, что скорей бы приезжал Сапожков. Вот уже час прошёл, как они сидят здесь. Привезёт ли он газету? Тимофей за столом у себя разбирается в каких-то бумажках. Ларион вытащил свой блокнотик и что-то записывает.
Откровенно говоря, Гаранин не думал встретить здесь таких людей, как Ларион, Тимофей и Григорий Сапожков. Он представлял себе свою задачу гораздо более сложной и приготовился работать в одиночку, создавать хотя и с помощью актива, но всё самому, чуть ли не на голом месте… К тому же Гаранину сказали, что Крутиха — деревушка глухая. "Самая дальняя у нас", — так выразился о ней: секретарь райкома. О людях же не было сказано ни слова… Он только узнал, что секретарь партячейки в Крутихе Григорий Сапожков "недостаточно выдержанный". И вот он встретился с Григорием и тут же услыхал от него, что в деревушке в этот день какие-то злоумышленники потравили обобществлённых кур. "Началось", — подумал тогда Гаранин. Сейчас-то он уже успел кое в чём разобраться. Было ему известно теперь и то, как в Крутихе создавалась артель, как Григорий Сапожков настаивал на организации коммуны. "Горяч Григорий…" Но, думая так о Сапожкове, Гаранин видел и его беззаветную преданность делу.
Тимофей Селезнёв нравился Гаранину своей неторопливостью и здравым смыслом. Ларион же как-то признался ему, что "любит механику", и даже хотел уехать из своей Крутихи в город и поступить там на завод. Гаранин даже рассмеялся от удовольствия — так по душе ему пришёлся этот разговор.
"Вон ты, браток, оказывается, какой! — сказал он Лариону. — Ну, погоди, скоро и в деревне будет много своей разной механики!"
Ларион расспрашивал Гаранина о тракторах.
"Важная штука, — говорил он. — Может, и в Крутихе будет. Артелью мы бы купили".
"А что ты думаешь? — уверенно отвечал Гаранин. — Будет!"
С улицы в сельсовет вошёл Иннокентий Плужников. Этого молодого крестьянина с курчавой чёрной бородкой Гаранин считал ещё недостаточно серьёзным. Он как-то спросил Сапожкова, давно ли Плужников в партии.
"Кончился у него кандидатский стаж, надо переводить в члены", — сказал Григорий. "Рановато, по-моему", — возразил Гаранин.
Григорий тогда ему ничего не ответил…
Иннокентий, войдя, сказал, что у правления шумит народ.
— А что я говорил? — оторвался от своих записей Ларион.
— Ну что же, нам лучше: не оповещать, — проговорил Тимофей.
Вслед за Иннокентием пришёл Ефим Полозков и молчаливо сел на скамью. С ним была и его Федосья. Потом сразу вдвоём зашли Савватей Сапожков и Филат Макаров.
Филат вопросительно смотрел на Гаранина, как бы ожидая, что тот скажет или спросит. Бывший батрак Селивёрста Карманова переселился в свою новую избу и очень ревниво относился ко всем артельным делам. Слухи его встревожили.
Прибежала взволнованная Домна Алексеева.
С улицы всё сильней доносился шум. Гаранин встал к подошёл к окну, потом вышел на крыльцо…
А Григорий между тем, нахлёстывая коня, спешил из Кочкина в Крутиху. В райкоме партии все наличные работники разъехались по крупным сёлам, — так сказали Григорию.
— А к нам кто-нибудь будет? — спросил он у секретаря райкома.
— Обойдётесь сами, — ответил секретарь. — Деревня ваша небольшая…
"То-то небольшая, — думал Григорий. — А делов-то в ней как много!"
— Имейте в виду, — сказал на прощание Сапожкову секретарь, — что кулацкие агенты используют сейчас момент и будут открыто агитировать против колхозов. Решительно боритесь против этой агитации.
— Ясно, — сказал Григорий.
Газету он ещё не читал, однако главное уже было в словах секретаря. "Значит, всё правильно, — размышлял он. — Но какая это гнида в Крутихе разносит зловредные слухи?"
Григорий получил газеты и, как ни торопился, всё же не утерпел и заехал к Нефедову. Старый кочкинский партизан оказался дома.
— Ну как, Сапожков, отдуваться нам теперь придётся? — встретил Григория Нефедов.
— А за что?
— Да ты разве не читал?
— Нет ещё, — сознался Григорий, — везу вот газету.
— Тогда с тобой и толковать нечего. Прочти, а потом, если хочешь, приезжай, поговорим. В общем из коммуны нашей дым-ветер получился. Сегодня у нас собрание, в артель переводимся…
— Вон что! — обрадовался Григорий. — Значит, мы правильно сделали, что артель-то организовали?
— В статье-то и про кур говорится, — продолжал Нефедов.
"Про кур? — насторожился Сапожков, выходя от Нефёдова. — Откуда он знает? И почему об этом в статье? Надо бы мне всё же прочитать вперёд самому". Но мысль, что его ждут, заставила Григория быстрее вскочить на коня.
В Крутиху он приехал уже в полной темноте. Народ не разошёлся. Вспыхивали огоньки многочисленных цыгарок. Навстречу Григорию вышел Гаранин.
— Порядочек?
— Да, вроде против коммуны, а за артели…
— Айда на собрание! — крикнул Гаранин и, махнув рукой толпившимся мужикам, поднялся на крыльцо. Григорий — вслед за ним с пачкой газет в руках.
Когда Аннушка прибежала, запыхавшись, к кармановскому дому, собрание уже шло. Гаранин, стоя у стола и повернувшись к лампе, читал, держа в руках широкий лист газеты. Рядом на табуретке сидел, прикрыв глаза ладонью, Григорий Сапожков. Председательствовал Тимофей Селезнёв. Люди в помещении сельсовета стояли так плотно, что негде было повернуться, а сзади всё подходили. Аннушка увидела знакомые лица мужиков и баб. Вон стоит, подняв голову кверху, Перфил Шестаков, а там видна лысая макушка Савватея Сапожкова. С улицы вошёл Ефим Полозков и спокойно взглянул на Аннушку. "Наверно, ничего не случилось, а я-то перепугалась! Ежели бы война, разве стали бы люди так смирно стоять? Поди, чего-нибудь другое". Аннушка тоже вытянула шею, приподнялась на носки, стараясь заглянуть вперёд. Она ещё увидела Федосью, жену Ефима, хотела протолкаться к ней, но её сдавили со всех сторон, и она уж больше не двигалась.
— "…коренной поворот деревни к социализму можно считать обеспеченным…" — читал Гаранин.
Слова он произносил медленно, отчётливо. Читая, Гаранин и сам вдумывался в каждое слово. "Это надо запомнить… Это не забыть…" — думал он, и мысли эти, короткие, отрывистые, не мешали ему читать, а шли где-то рядом. "Вон что! — мелькало у него в голове. — Перегибы могли привести к нарушению союза рабочих и крестьян… вызвать осложнения внутри страны…"
— ".. Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо и реакционно…" — читает Гаранин.
Григорий Сапожков сидит, прикрыв рукой глаза. Что греха таить, приходило и к нему не однажды желание собрать всех крутихинскнх мужиков и сказать нм: "Ну, вот что, граждане, довольно вам упираться и раздумывать, вступайте в артель! А кто не вступит… Ну, с тем придётся поговорить наедине.."
Григорий открывает глаза, оглядывает собравшихся. Бородатые лица мужиков, круглые, мягкие лица баб сосредоточенны. "Что они сейчас думают?" Найдутся небось такие, которые скажут, что и он, Григорий Сапожков, виноват… "Никодим Алексеев небось вспомнит, что я угрожал ему". Григорий ищет глазами Никодима, но тот затерялся где-то среди мужиков. А может, его и вовсе нет на собрании?
Никодим был тем человеком, за которым стояла целая группа крепких крутихинских середняков. На суде по делу об убийстве Мотылькова выяснилось, что Алексеев на сборищах у Селивёрста Карманова вначале бывал часто, а потом перестал ходить. Что же его остановило? Или он не был согласен с Селиверстом? Никодим записался в "кулхоз", который начал было создавать в противовес артели сын Луки Карманова. Когда же "кулхоз" распался и началось раскулачивание, Григорий вызвал Никодима и сказал ему: "Хвост у тебя замаран. Выбирай".
Никодим, боясь, что его выселят из Крутихи, подал заявление в артель. За ним потянулись и другие крепкие середняки. "Да, надо было его, чёрта, убрать тогда из деревни, — думал Григорий. — Промашку я дал".
— "…Артель ещё не закреплена, а они уже "обобществляют" жилые постройки, мелкий скот, домашнюю птицу…" — читал Гаранин.
Григорий ниже опустил голову.
"Так вот о чём говорил давеча Нефедов! — думает Григорий. — Кто это сказал: "Отдуваться придётся"? Правда. Умный мужик. С коммунами-то, верно, кажется, напороли. Но ведь это же всё собственность! — вдруг вспоминает Григорий. — Как же так? Тут надо подумать. С Гараниным потолковать".
— Выходить надо из артели! Жить в единоличности — вот и весь сказ! — раздался чей-то громкий голос, как только Гаранин кончил читать.
— Верна-а! — подхватило несколько голосов.
Григорий поднялся.
— Ну и понятие у человека! — иронически сказал он. — "Выходить из артели"! Главное, кричит где-то за спинами у других, а сам не показывается. Ты покажись! Выходи сюда!
— А ты, Гришка, не угрожай народу, — звенел всё тот же голос. — А то свернёшь шею… — Конец фразы потонул в поднявшемся шуме.
Григорий побледнел.
— Ну, и ты тоже поберегись, сволочь! — крикнул он в запальчивости. — Что ты там агитацию разводишь!
— Будет, — сердито сказал Сапожкову Гаранин. — Я тебе слова не даю.
Григорий, взбешённый, сел снова на табуретку.
— Дозвольте! — поднялась рука в толпе мужиков.
— Давай, — сказал Гаранин.
К столу вышел Савватей Сапожков. Он степенно откашлялся и провёл рукой по редким волосам на лысоватой голове.
— Ты, Григорий Романыч, напрасно так, — сказал Савватей, обращаясь к Сапожкову. — Люди желают обсудить, и не все в понятии. А ты сразу: "сволочь"! Этак мы будем один другого называть, и толку никакого не выйдет. Мы Григория Романыча, — повернулся Савватей к собранию, — уважаем. Он человек, конечно, идейный, за советскую власть душу отдаст. Опять же эти колхозы… Ведь он у нас первый начал! Ну, только ты, Григорий Романыч, другой раз круто берёшь. Люди-то не одинаковые, а ты хочешь так: раз-раз — и готово! Надо бы, конечно, так-то, да, видишь, не выходит оно… Теперь вон там говорят, — показал Савватей головой в ту сторону, откуда за минуту перед тем кричали, — дескать, выписываться надо из артели. Ну, пускай, кто хочет, выписываются. Раз им не глянется, пускай! — повторил Савватей. — А мы — я, к примеру, и другие — не будем выписываться! Как были, так, значит, и останемся. Нам без артели нет возможности. Единоличность эта давно нам поперёк горла встала…
Григорий слушал Савватея, чувствовал правду его слов и был зол на себя за внезапную вспышку. Тимофей Селезнёв с лукавым сочувствием смотрел на него, а у Гаранина суровые складки залегли вокруг рта. "Сердитый, чёрт", — покосился на него Григорий. Савватей кончил говорить, больше ораторов не находилось…
— Газету мы повесим здесь, в сельсовете, и по десятидворкам раздадим, — сказал Тимофей Селезнёв.
— Дело-о!
Крики неслись со всех сторон. Мужики уже начинали разбиваться на кучки, размахивать руками, доказывать друг другу — каждый по-своему…
— Ни черта не соображу! — кричал Кузьма Пряхин. — Закрутили мне голову эти учителки!
Что-то злое наговаривала Перфилу Шестакову его жена.
Аннушка простояла всё собрание, сдавленная со всех сторон, потом она вдруг почувствовала, что кругом неё стало как будто посвободнее. "Как там мои ребятишки?" — затревожилась Аннушка и начала потихоньку выбираться из людской толчеи.
И тут её увидел Ефим Полозков. Выражение озабоченности исчезло с его лица. Он радостно улыбнулся и пошутил:
— Да ты никак в артель решила вступать, соседка? Когда люди к нам — не хотела; когда люди от нас — прибежала! Вот какие вы с Егором упрямые.
Аннушка не нашлась, что ответить, смутившись.
Выбравшись из помещения на воздух, она быстрее побежала домой. "Слава богу, хоть не война", — думала она. И, вспоминая ярость, с какой мужики выкрикивали друг другу разные обидные слова, она по-женски радовалась, что Егора здесь не было.