Трухин, нагнав по дороге сибиряков, возвращался из Хабаровска. В Имане он разговаривал с Варварой Николаевной Клюшниковой.
— Ах, Степан, Степан, — встретила она его. — Я ещё до сих пор по-настоящему не могу прийти в себя от того, что произошло. На конференции вскрылось такое, что я сидела и думала: куда мы все смотрели? Ну, ты-то начал кое в чём разбираться. А уж я, старая дура, ничевошеньки не понимала! Я думала: "Идёт коллективизация — это как большое сражение. А райком — штаб. Кто в этом штабе начинает свои личные мнения, соображения выставлять, в амбицию лезть, того надо подальше, подальше". Прости, Степан, но ты мне казался таким человеком. Сперва-то я думала, что у тебя личная неприязнь к Марченко. Бывает… Ну, мне даже говорили, что-де неспроста Марченко у Трухина бывал на квартире, стал, мол, он другом дома. Вот ведь какие пакостники! Когда ты пришёл ко мне говорить насчёт гиганта, мне это крепко в голову запало. Я решила с Марченко объясниться: почему такое? Он мне говорит, что все слухи о гиганте не стоят выеденного яйца, Стукалов-де по характеру левый коммунист и ему хочется по всему району нагородить гигантов. А потом добавляет: "Что ты, Варвара Николаевна, первый день в райкоме работаешь, не знаешь прав секретаря райкома? Даже если бы и было что-нибудь такое, разве я не имею права, не спрашивая членов бюро, делать то или другое в порядке подготовки? Что же, вы хотите, чтобы секретарь райкома спрашивал вас о каждом своём шаге, который он предпринимает? Не много ли это для членов райкома?" А я ему: "Напрасно, говорю, обижаетесь. У секретаря райкома, конечно, большие права, но в принципиальных вопросах он обязательно должен советоваться с членами бюро или хотя бы ставить их в известность. А как же иначе? У нас ведь должно быть коллегиальное, а не единоличное руководство".
Варвара Николаевна усмехнулась, строго поджав губы. Она сидела перед Трухиным в простом чёрном платье, с гладко зачёсанными волосами. У неё был вид старой учительницы — много пожившей и много отдавшей людям.
— Как я поняла тогда Марченко, за действия Стукалова он словно бы не отвечает, — продолжала Варвара Николаевна. — А потом вдруг — нате, пожалуйста! — тот же Марченко ставит на бюро вопрос о гиганте! Вот тогда, Степан, я и усомнилась, верно ли всё так у нас идёт. Стала думать, сопоставлять кое-какие факты. Смотрю: это не по мне, другое… Тогда я и тебя поняла. "Э-э, — думаю, — Трухин, как видно, не из простой неприязни вздорит с Марченко, а по-настоящему, принципиально". Но всё ещё присматривалась. Всё у меня эта мысль в голове: райком — штаб. Я ведь комиссарила… — Варвара Николаевна улыбнулась своим воспоминаниям и покачала головой. — Бывало мои Багран прилетает: "Давай, Варюха, — он меня Варюхой звал, — давай ударим по белякам!" — "Ударим, говорю, а штаб приказывает в другое место идти". — "А что нам штаб — сами!" — "То-то сами! Надо подчиняться штабу!" Багран кричит: "Посадили бабу на мою шею, развернуться не даёт!" Один раз пьяный с кулаками налетел. Я его арестовала. Вот бушевал, ты бы посмотрел! — Варвара Николаевна тихонько засмеялась. — На другой день говорю ему: "Истинное слово, не посмотрю, что ты мой муж, своими руками в трибунал отправлю!" Вот ведь до каких фокусов дело доходило. Да что! И надо было! Мы эту стихийность, партизанщину перестрадали, сам знаешь. Я вот с комиссарской меркой и тут подошла. А время-то, Степан, другое…
Варвара Николаевна помолчала.
— Время другое, да и люди другие, трудней в них разбираться. Вон Марченко какой изворотливый оказался! Что он крутит и ведёт двойную игру, я опять поняла, когда разбирали твой вопрос. Во-первых, торопились. А во-вторых, в выступлениях Марченко и Стукалова не всё чисто было. И формулировка обвинения не та. Что значит "непартийные связи", когда ты на актив деревенский опирался! Вот тогда я написала заявление в крайком… Всё стало ясно, когда пришла статья Сталина. Ко мне прибежал Кушнарёв: "Варвара Николаевна, мы ошиблись! Трухин-то прав!"
— Понимаю, — сказал Трухин. — Понимаю, что я не одинок был. Я тут как-то сказал, что трудно в одиночку начинать борьбу. Пока, мол, другие, твои товарищи, придут к тем же выводам, что и ты, может тебе и голову до этого времени свернуть успеют. А правда-то в другом. Когда одиночка начинает бороться, чтоб лишь одного себя показать, тогда этот человек и верно одиночка. Индивидуалист. А когда у него более высокие интересы страны, тогда какой же он одиночка! За ним — народ!
— Вот-вот, я это и хотела сказать, да ещё бы добавила. Кто только за себя борется, чаще всего голову-то и свёртывает. А у этого, кто за правду идёт, поддержка обязательно будет. Вот ведь Марченко-то борется же! И боролся. Получил постановление ЦК, в стол спрятал. Считал, видишь ли, что оно ему лично, персонально адресовано, ему и никому другому. Пришла статья, надо публиковать в газете. Марченко говорит: "Нельзя, не разрешаю!" Почему? Нет, видишь ли, гарантий, что статья не поддельная. Вон куда махнул! Ну как такое назвать? Кто так борется? — Варвара Николаевна пристукнула кулаком по столу. — Вот так и будет извиваться, пока ему хребет не сломают! Эти твари живучие… От нас ушёл — нашлись в Хабаровске покровители. Домработница уж вывезла все вещи. Квартира на замке. А сам Марченко так здесь и не появлялся. Я звонила в крайком. Говорят, будет работать в каком-то тресте…
Наступило молчание. Сурово смотрели друг на друга Трухин и Клюшникова.
— Ты знаешь про его ленинградские дела? — спросил наконец Трухин.
— Знаю, слыхала. Он там был связан с правыми, — ответила Клюшникова. — Надо проверить.
Опять помолчали.
— На днях будет пленум, выберут меня, грешную, и придётся мне развернуться на старости лет. — Варвара Николаевна грустно усмехнулась. — Сколько дел сейчас свалилось на мою бедную седую голову! Работы невпроворот. Надо же исправлять положение. И немедленно! Сегодня отправила в Кедровку Тишкова и Нину Пак. Надо объяснить мужикам, как будет у нас с колхозами дальше. Я Северцеву сказала, что работаю за секретаря только до конференции. Пусть молодые поработают! — и она посмотрела на Трухина. Но тот уж повернулся к двери.
Там послышался какой-то шум. Потом дверь раскрылась, и в кабинет секретаря райкома торопливыми шагами вошла толстая краснощёкая женщина.
— Товарищ Клюшникова! — заговорила она крикливым голосом. — Это безобразие! Целый год он у вас работал, ни копейки не получал, я его кормила! Спросишь деньги, а он говорит, что пожертвовал. Только и проку от него было, что в райкоме работал. А теперь что же?
— А теперь мы его уволим, — сказала Клюшникова холодно. — Я завтра подпишу приказ.
— Уволите?! — взмахнула руками женщина, и на лице её отразился испуг. — А где же он работать будет?
— Где хочет.
— "Где хочет"! — повторила женщина. — Ну, так я его тоже выгоню! Мне дармоедов не нужно. Вот! Я думала: человек в райкоме работает, может, мне какай помощь будет. Я стою, стою на базаре, мёрзну, мёрзну — и вот тебе вместо благодарности! Выгоню! — решительно повторила женщина и хотела ещё о чём-то заговорить, по Клюшникова сказала:
— Можете идти, гражданка, я вам всё объяснила.
Женщина вышла.
— Это что за торговка? — спросил Трухин. — И о ком она тут говорила? Я что-то не понял…
— О Стукалове. Это его жена или сожительница, не знаю, — брезгливо поморщившись, проговорила Клюшинкова.
А Трухин мог только пожать плечами: провозглашать высокие принципы и жить на содержании у базарной торговки! Но на Стукалова это было похоже.
Теперь, размышляя о своём разговоре с Клюшниковой и о том, каким фарсом с базарной торговкой может закончиться карьера Стукалова в Иманском районе, Трухин ехал по знакомой дороге. Встреча с Лопатиным и завербованными сибиряками, однако, оттеснила все другие впечатления на второй план. В конце концов, то, о чём говорила Клюшникова, в большей своей части уже дело прошлое. А Марченко и Стукалов ушли со сцены и, по-видимому, больше в Иманский райком не вернутся. Надо, стало быть, думать о том, что сегодня, сейчас нужно, необходимо. Трухин представил сибиряков в лесу и подумал, что всё здесь им будет ново, непривычно, как всем крестьянам, попадающим на производство. В деревне весь распорядок жизни другой, не связанный с часами, а на производстве — обязательная точность во времени. Эта разница должна быть особенно заметна, когда сравниваешь крестьянский труд с высокоорганизованным трудом в индустрии — на заводах. Не потому ли деревенские люди сейчас больше всего идут на производство, близкое по своему характеру к труду земледельца, главным образом в добывающей и строительной промышленности? Угольные шахты, различные стройки, лесозаготовки — вот, судя по всему, куда идёт нынче разворошённая коллективизацией деревня. А уж потом, часто с новостроек, поступает на ею же построенные заводы, пройдя некоторую рабочую обкатку. В этой массе есть и городские жители — бывшие мещане, кустари, разные люди копеечной жизни, вплоть до люмпен-пролетариев. Есть и перекрасившиеся нэпманы. Но больше всего, конечно, пришельцев из деревни. И не все эти пришельцы — раскулаченные или подкулачники, как можно о том прочитать иногда в газетах, в очерках писателей, наблюдающих жизнь из окошка. Раскулаченные, разумеется, попадаются. А главная масса — народ трудовой. Трудовой, но с психологией крестьянина-собственника. И вот чтобы эти люди, вчерашние крестьяне, стали вполне рабочими, с ними придётся повозиться немало. Рабочему классу Советской России ныне предстоит не лёгкая задача: переварить в пролетарском котле весь пришлый элемент, привить ему навыки организации и дисциплины. Для этого нужны особые способы и методы. Жизнь их уже выдвигает… Ленинская идея социалистического соревнования может стать силой, переделывающей старую психологию собственника. Соревнование требует сознательного участия в труде. Сейчас в особенности развита форма штурмов. Штурм — это соревнование накоротке…
Занятый своими мыслями, Трухин сидел чуть ссутулясь и опустив поводья. Он давно уже свернул на лесную дорогу, ведущую прямо к посёлку на Партизанском ключе. Солнце садилось в неподвижные облака у горизонта, пора было поспешить, но Трухин и не собирался подгонять коня. От партизанских лет осталась у него эта привычка — отдаваясь вполне ритму шагов лошади, покачиваясь в седле, уходить в себя, сосредоточиваться. Так бывало на длинных переходах, когда приходилось и спать в седле, в то же время ловя ухом звук или негромкую команду.
Лесная дорога, суживаясь, перешла в тропу. Сумерки уже опускались над землёй. Солнце погасло, малиновая холодная заря виднелась над кромкой леса. Трухин привстал в седле, огляделся. И тем решительным движением, которое означало конец раздумья, он повернул коня в сторону от тропы, через мелкий берёзовый ёрник. Выпрямившись в седле, он натянул повод, собрав холодный ремень в левом кулаке. Конь, почувствовав твёрдую руку всадника, пошёл быстрее, изредка оступаясь, пофыркивая. Низкое небо падало на плечи Трухину, он поднял голову и не увидел ни одной звезды. "С вечера было как будто ясно. Заря горела", — вспомнил он, но не удивился: тут уж всегда так весною — погода может перемениться неожиданно. "Хорошо бы дождя"…
К бараку, где жил Викентии Алексеевич Соколов, Трухин подъехал в полной темноте. Единственное окно светилось: Соколов не спал. Трухин ещё не перевёз свою семью из Имана и решил пожить несколько дней с Соколовым. В комнате, кроме койки, на которой спал Викентий Алексеевич, была ещё одна свободная.
— Сейчас чайку сообразим, — убирая со стола свои бумаги, суетился Викентии Алексеевич. — Раздевайтесь. Ну, какие новости в Хабаровске?
— Говорил о вашем проекте узкоколейки с секретарём крайкома, — сказал Трухин. — Ваш проект, если его осуществить, увеличит лесовывозку. А это у нас сейчас самое узкое место. Вопрос этот среди прочих обсуждался на краевой партийной конференции. Лесу надо больше, Викентий Алексеевич, лесу! — вспомнив свою беседу с Северцевым, сказал Трухин.
— Значит, одобряется проект? — Старый лесник радостно потёр руки, словно ему не терпелось приступить к делу.
— Нужна тщательная разработка, — сказал Степан Игнатьевич. — Все необходимые расчёты.
— Да у меня же всё готово. Вот, — и он стал перелистывать бумаги.
— Хорошо, — сказал Трухин, — повезёте в трест. А сейчас — что у нас на участке? Река весь лес не взяла, знаю. А как с осадками?
— Ожидается ненастье, — подойдя к барометру, висящему на стене, и постукав по нему ногтем, сказал Викентий Алексеевич. — Возможен в это время затяжной дождь.
— Очень хорошо. Придётся, значит, второй сплав проводить. Между прочим, второй сплав на реках — это что, только у нас, на Дальнем Востоке, бывает или ещё где? — спросил Трухин.
— Ещё кое-где бывает, — отметил Соколов, — но не так бурно. У нас он имеет свой характер.
— Что же нам делать, если новый паводок начнётся? Не застанет он нас врасплох?
— Штурмануть нам придётся. "Свистать всех наверх" — как говорят моряки. Наш летний паводок — как буря на море — бушует накоротке и требует аврала.
Парунов в таком случае бочки спирту выкатывал… По три дня народ бушевал. Пьяная была работа, страшная: катились в Иман и брёвна и люди…
— Ну вот, вспомнили к ночи, — рассмеялся Трухин. — Другое вино нас пьянит, Викентий Алексеевич!